4
Однако в крепости я живу уже больше двух месяцев. Кровавые драмы, так занимавшие меня в первое время, начали уже мало-помалу проходить перед моими глазами, не особенно трогая сердце; нервы мои, как видно, сильно загрубели и стали неподатливы на впечатления. Соседей своих я узнал досконально и как-то привык к их позорной, преступной жизни, находя ей оправдание в легионах различных обстоятельств, под влиянием которых жили и действовали эти люди.
Теперь я хочу рассказать о своей соседке, жившей в стойле налево.
Раз я возвращался домой часа в два ночи. Грачонка еще бушевала, но Колосов уже спал. Кромешная тьма охватывала нашу улицу со всех сторон. Покосившиеся старые домишки глядели какими-то отвратительными сырыми склепами. Изредка в подобном склепе чуть брезжил огонек где-нибудь на чердаке - знать, тоскует какая-нибудь погибшая душа, благо хоть ночная тишь способна вызвать подобную душу на размышление о бесконечно лютом горе, гнетущем ее изо дня в день. Я скоро добрался до своей Арбузовской крепости. Только что я успел потушить свечу и лечь, соседка вошла в свою берлогу. Я встал с кровати и начал смотреть в щелку (нужно заметить, что тонкие перегородки моей комнаты все были усеяны дырами). Маша (так звали соседку) зажгла свечку, села к столу и, подперши голову руками, о чем-то сильно задумалась. Лицо ее мало-помалу начало принимать все более и более печальное выражение, наконец крупные слезы покатились по щекам.
- Ох, господи, господи! - прошептала Маша и склонилась головою к столу.
Рыдания, тихие, сдержанные, вырывались из ее страдальческой груди; наконец несчастная не могла более переламывать себя и заголосила.
- Маша, о чем вы плачете? - спросил я ее.
- Поди ты к черту! - крикнула со злобой Маша. Я понял неловкость своего вмешательства и замолчал.
- Нет ли водки? - крикнула мне Маша через несколько времени.
- Нет, - отвечал я.
- А деньги есть?
- И денег нет.
- А туда же суешься с расспросами, шут гороховый!
Я молчал.
- Слушай! - крикнула мне соседка.
- Что?
- Научи меня, как отмстить одному человеку.
- За что же?
- Да тебе что за дело? ты только научи.
- Как же я могу научить, когда я не знаю, за что нужно мстить?
- Он надсмеялся надо мной.
- А ты сама над ним посмейся.
- Ты, я вижу, дурак, как есть, - заметила Маша. После некоторого молчания Маша опять заговорила:
- Ну слушай, я расскажу, что он со мной сделал.
- Говори.
- Вчера, видишь ли, добыл он денег. Вот мы пошли с ним в "Ад", да и кутили там до нынешнего вечера: рублей сорок никак пропили. Только вечером он приглашает меня кататься: "Мы, говорит, куда-нибудь за город поедем". Взяли извозчика, поехали. Только он, подлец, что же со мной сделал? Вывезли они меня с извозчиком туда за Ваганьково кладбище, в степь, сняли салоп, да и вывалили в снег: "Ступай, говорит, дамой!" А уж это часов одиннадцать было: в степи-то ни души нет, кругом темно, хоть глаз выколи; иззябла я вся, перепугалась… Кричала, кричала - никто не слышит. Вот побежала, побежала, а волосы так дыбом и становятся. Ноги это у меня коченеют, измокла вся, и все бегу, все бегу… И забежала я со страху-то к Роговской заставе, да оттуда уж домой повернула. Вот он как надсмеялся надо мной, подлый!
Я молчал, потому что вовсе не намеревался советовать Маше какое бы то ни было мщение против подобного изверга.
- Что же ты молчишь? - спросила меня соседка.
- А что?
- Да говори: как мне ему отмстить? Научи меня.
- Зачем же ты непременно хочешь мстить? Ведь он, вероятно, это пьяный сделал.
- Нет, нет, отмщу!
- Я бы знаешь что посоветовал тебе?..
- Что?
- Не связываться с ним.
- Не могу я с ним не связываться, потому я его люблю; я одного дня без ево не проживу.
- Да ведь ты его любила ли когда-нибудь трезвая? Ведь это ты говоришь, когда у тебя хмель в голове сидит.
- Врешь ты, дурачина! - обиделась Маша.
- Право, так. Вот теперь ты трезвая, вот и подумай: любишь ли его?
- И думать не хочу, потому что трезвой мне и без него нужно обо многом думать.
- О чем же это?
- Так я тебе и сказала…
- Отчего же не сказать?
- Незачем тебе знать.
- Ну, слушай, Маша! Когда же ты думаешь бросить подобную скверную жизнь? Ведь не век же будешь ты так болтаться?
- А ты что за поп такой, точно на духу допрашиваешь…
- Ну, все-таки, когда придет старость, что тогда будешь делать?
- Что придется, - а то к матери уеду.
- А у тебя разве есть родители?
- Мать есть.
- Где же она?
- В Верее живет. Ты, брат, не смотри, что Машка Ремизова и такая и сякая: у ней мать да братья ровно купцы в Верее живут.
- Зачем же ты-то тут колотишься, хуже всякого нищего?
- А затем, что я тут сама себе голова: что хочу, то и делаю. Вот гулять хочу - и гуляю, никто мне не запретит.
- Хорошо гулянье, - заметил я.
- Ох, и правда, голубчик, что не очень-то хорошо, - со вздохом ответила Маша. - Ину пору, как не поешь суток двое али как потаскают тебя по съезжим - так воем взвоешь, только держись! И маменьку-то вспомнишь, и братьев, и дом-то свой - все переберешь, надо всем наплачешься вдосталь.
- А ты давно ушла из дому? - спросил я Машу.
- Да уж вот четыре года. Да, так и есть, - прибавила соседка после некоторого молчания, - на пасху вот ровно четыре года будет, как мать меня избила, а я после-то и сбегла.
- За что же она тебя избила?
- Долго рассказывать.
Молчание.
- Или уже в самом деле рассказать?
- Да что же, расскажи. Ведь не секрет?
- У меня, брат, секретов нет. Слушай! Мне в ту пору пошел семнадцатый год. Девочка я была красивая-прекрасивая из себя. Это вот теперь-то тут, в Москве, истрепалась, а тогда-то - поглядел бы ты, как ваш брат бегал за мной. Только наезжал в то время к нам в Верею один купеческий сын, Андрюшей звали: молодой такой, статный, из лица красивый, - вот ровно орел какой! Теперь здесь в Москве живет, - только уж куда же, далеко не тот, так, чурбан какой-то стал. Ездил этот Андрюша к нам по каким-то делам, расчеты какие-то все с братьями сводил. И давно мне он, признаться, нравился: так, бывало, и не отхожу от него, когда приедет - то за тем, то за тем шныряю в комнату, где он останавливался. В тот самый год, когда я сбегла со двора, приехал он к нам, должно, на четвертой неделе великого поста. Остановился он, как всегда, у нас. Я это по-прежнему толкусь возле него. Стал, вижу, мой Андрюша ласковей со мной обращаться: то ручку пожмет потихонечку, то так и поцеловать норовит где-нибудь в темном уголку. Ну, я, известно, рада, потому нравится мне человек, да и кончено дело. Вот мало-помалу разговорились мы с ним: он мне признался, что любит, я ему тоже. Только на шестой этак, должно, неделе и говорит мне Андрюша, - что пора ему ехать в Москву, потому дела все кончил. Я упрашиваю: останься, мол. Нельзя, говорит, потому отец сердиться будет; да и тут-то, говорит, болтаться не приходится, а то братья, чего доброго, бока намнут - и то косятся. Только порешили мы с ним дело так: поедет будто бы домой, а сам между тем только съедет от нас на другую квартиру, и буду я к нему ходить. Сладили. Съехал Андрюша. Через день никак, через два ли, отправилась я к нему вечерком: отправилась девицей, а часа через два вернулась женщиной. И стыдно-то мне, и горько, и слезы эти душат, и ровно кто давит тебя за горло. Всю ночь напролет проревела, как корова. И закаивалась-то я, чтобы не ходить к нему больше, и богу-то молилась, и матери-то обещалась повиноваться во всем, - чего-чего не думала я в эту ночь, лежа в своей светелке, а все-таки на другой день побежала опять к Андрюше, потому чувствую, не могу жить без него. Так прожили мы всласть всю страстную неделю - то-то грешники были, - Андрюша забыл и об отце и обо всем; я тоже мало о чем думаю, потому что все это во внутренности у меня так и кипит. Пришла пасха - Андрюша все не едет. Дела эти мы ведем с ним чуть не в открытую. Наконец слышу, кто-то стал уже матери намекать, что так-де и так. На третий, должно быть, день побегла я к Андрюше. У нас ведь, скажу тебе, девкам жизнь вольная - ходи куда хочешь, вот и за мной, стало быть, не очень-то присматривали: никому дела нет, дома ли я, или ушла куда-нибудь. Только посидела я у Андрюши, надо быть, часа два-три, выхожу - хвать, два брата так и выросли передо мной, ровно из земли вылезли.
- Ты где была? у кого? - спрашивают.
- А вам что за дело?
- Как что за дело? Ты нашу фамилию срамишь! - говорит старший, да как резнет меня по щеке.