Вечером, подложив руки под голову, я лежал на кровати. Зажигать свечу было еще рано, да и не нужно, потому что только в потемках и можно оставаться до некоторой степени равнодушным к окружающей гнусности. Далеко где-то гудела шарманка - московская шарманка, выворачивающая вон душу. Вслушиваясь в убогий сап и храп убогой музыки, я мало-помалу переходил из состояния крайнего ожесточения в какое-то мирное, тихое, плаксивое состояние. В голове ворохнулись воспоминания о прошлом; одна за другой побежали перед моими глазами тени, когда-то милые моему сердцу; на ресницы навернулись слезы… В потемках хорошо плакать, уверяю вас! Когда я забиваюсь с своим горем в темную комнату, я всегда даю простор накипевшим в груди страданиям. Я забываю тогда, что я мужчина и что, следовательно, мне плакать стыдно; тогда я, откинув в сторону всякую копеечную мудрость и сообразивши всю тяжесть настоящей жизни, всю свою бесхарактерность, всю мелочность и пошлость своей натуры, - тогда я ясно понимаю, какой я величайший дурак, какая я ничтожная гадина! И вот реву, реву и реву; реву до тех пор, пока не облегчится грудь, пока не скатится камень, наваленный на сердце! Нет, хорошо иногда забыть, что ты железный мужчина, и, уподобившись слабонервной женщине, хорошо всплакнуть, - хорошо потому, что больше-то ничего, по своей негодности, сделать не можешь! Ведь наше горе - горе дурацкое! Наши страдания потому только и существуют, что существуют на наших плечах гуттаперчевые шишки вместо голов! потому, что нас можно утешить пряником! потому, что хотя и кричим мы во все горло, да кричим-то поодиночке, без толку! потому, наконец, что руки наши болтаются без дела, что забились мы в какой-то заколдованный круг, да и боимся шагнуть за черту! Тяжело наше горе, потому что плохи мы сами! И долго-долго будет поедать нас это великое зло, если мы сами будем равнодушны к нему, если мы сами твердо не пожелаем иметь то, без чего мы теперь позорно умираем!
Так, только что я дал простор своей кручине, за стеной, справа, раздался удушающий, болезненный кашель, и затем кто-то слабо проговорил:
- Добрый человек!
Я проглотил слезы и по возможности твердым голосом спросил:
- Что вам нужно?
- Выслушайте бедного, больного старика.
- Говорите.
- С утра маковой росинки во рту не было, войдите в мое горькое положение, помогите голодному челов…
Кашель прервал речь соседа.
- Старик! - крикнул я. - Зайдите ко мне, если можете, у меня есть хлеб, да вот и денег тут, кажется, было несколько копеек.
Я открыл ящик стола и принялся отыскивать там скудные свои гроши. В это время в конуре соседа послышалось усиленное кряхтенье, бедняжка не мог справиться с плохо повиновавшимися ему ногами. Я зажег свечу.
- Ну, что, идете?
- Иду, иду, батюшка, - проговорил старик, медленно выползая из своего стойла. - Ноги-то, треклятые, не слушаются, - прибавил он, выбравшись в коридор.
Я отворил дверь.
- Здравствуйте, соседушка, - слабо пролепетал старик, входя ко мне.
- Здравствуйте. Садитесь.
Старик опустился на стул. На вид ему было лет семьдесят. Лицо морщинистое, как ядро грецкого ореха, утратило всякое выражение. Тусклые глаза бессмысленно выглядывали из-под нависших густых бровей. Бедняк учащенно чавкал губами, по-видимому стараясь как-нибудь удержать ключом бежавшую слюну. Я предложил старику хлеба и попросил хозяйку поставить самовар.
- Дорого ли платите? - спросил меня сосед, окидывая взглядом комнату.
- Рубль семьдесят пять.
- Так, так. Хороша комнатка… И тепло поди? - прибавил он, запихивая в рот куски хлеба.
- Должно быть, тепло, - ответил я. Но старик не слушал моих слов; глаза его вдруг как-то блеснули и забегали из стороны в сторону: он увидел на столе несколько копеек денег.
- Водочки бы, - прошептал бедняк, протягивая руку к деньгам. - На пятачок бы… погреться… давно не пил… славно! - бормотал старик, как ребенок глядя мне в лицо.
- Ведь вам, дедушка, я думаю, вредно пить.
- Нет, ничего, - бойко проговорил он. - Это она вам сказала, что вредно, - она врет, ей-богу врет! Она сама пьяница, подлая!..
- Напротив, мне никто не говорил, но я думаю это, глядя на вас, - перебил я старика.
- На пятачок только, - скорбно выговорил старик.
- Извольте, если только это не повредит вам.
- Нет, нет! Вот ноги поразомну… Давно очень уж не пил, - вздыхая, добавил бедняк.
Я послал за водкой.
- Как же вы четверо помещаетесь в одной комнате? - спросил я соседа.
- По бедности, батюшка.
- Давно ли вы так живете?
- Девятый год.
- Господи боже мой! - невольно вырвалось у меня. "Девятый год люди изо дня в день умирают голодной смертью", - подумал я. - А прежде вы как жили и чем занимались? - спросил я старика.
- Да так же и прежде жили, только тогда, известно, здоровья-то больше было - сам работал, а теперь только что сын добудет, тем и пробиваемся. А какой он добышник.
- Какая же ваша работа была?
- Разная… какая придется…
- То есть как же это: какая придется.
- Да так же… Известно какая… сами знаете…
Старик замялся. Принесли водку; сосед выпил рюмку и сладострастно зачавкал губами, приговаривая:
- Эх ты, рожон тебе в бок!.. Ишь ведь какое зелье подлое!.. Страсть люблю эту тварь!..
- Где же ваше семейство? - спросил я его.
- А бог их знает. Они ведь меня, старика, не очень почитают, так бросят с утра раннего, вот и валяюсь один, голодаючи.
- Отчего вы не попроситесь в богадельню? Ведь вам пора бы уж, кажется, успокоить себя. Богу бы там молились.
- Ох, батюшка, не могу я! Был я уж и в богадельне - прогнали: очень пить стал.
- Помилуйте, куда вам пить! Вы больны, вам лечиться нужно.
- Болен, батюшка, да - болен… надо лечиться, - бормотал старик, наливая рюмку. - Вы на меня не сердитесь, батюшка, - обратился он ко мне, - не могу, очень уж люблю ее, проклятую!
Он выпил, поцеловал донышко рюмки и затем бросился обнимать меня. На глазах старика стояли слезы.
- Только вы у меня один добрый, - задыхаясь, лепетал сосед. - Все меня бросили, никому я не нужен, никто не пожалеет меня. Так, ровно тряпка какая ненужная, валяюсь без призору. Жена бросила, сын бросил, дочь бросила - все бросили! Но только бог меня не бросил, - оживившись, проговорил старик. - Не-эт, бог не бросил… Бог все не оставляет меня своей милостью. Я много пред ним грешен, много грешен, а он все не оставляет, все не оставляет меня. Он все не оставляет… Он? Бог-от… Не-эт, не оставляет… А они мне не нужны… Они мне не нужны… Жена думает, что я в ней нуждаюсь… Не-эт, шалишь! Ступай! ты мне не нужна!.. Воруйте вы с сыном, сколько вашей душе угодно, пропивайте, сколько вашей душе угодно, а вы мне не нужны… нет, не нужны…
Старик совершенно захмелел; он едва держался на стуле.
- Вы мне не нужны… ступайте ко всем чертям! - бормотал старик. - Вот Сашутку жалко… Сашутку жалко… А должна пропасть, должна пропасть… А жалко, очень жалко, вот как жалко! - Старик ударил себя кулаком по лбу. - Возьми у меня Сашутку, пристрой ее!.. Пристрой!.. Ты добрый человек?.. На!.. возьми ее… сбереги ее мне…
Бедняк как-то бессмысленно поглядел на меня.
- Нет, и тебе не отдам, потому все вы подлецы!.. Я вас всех знаю… я всех знаю… Вот вам что будет за Сашутку! - И старик погрозил кулаком. - Она у меня вот где, вот!.. - Бедняк указал на сердце. - Ни за что не отнимете Сашутку у меня! Ни за что! А пропадет, пропадет, - прибавил он, закрывая лицо руками, - пропадет… мать продаст, как подрастет, продаст, продаст!..
Несчастный откинулся на спинку стула, заскрежетал зубами и потом тяжело захрипел; голова свалилась на сторону, лицо совершенно помертвело, грудь едва колыхалась.
Я перетащил старика на кровать.
- Зачем вы его поили-то? - упрекнула меня хозяйка, входя с самоваром. - Ведь ему один наперсток нужно - вот уж он и пьян.
В этот же вечер я познакомился с женою и дочерью старика. Старушка много рассказывала мне о своем горе, повинилась в пристрастии к водке, которую, как говорила, она пьет поневоле, чтобы залить свою кручину, и долго-долго нашептывала мне о своей печальной участи, выбиться из которой, как она уверяла, нет никакой возможности. Видно было, что человеческая речь, какой я говорил с этими бедняками, сильно действовала на их загрубелые сердца. Участие, с каким я выслушивал грустную исповедь старушки, очень расположило ее ко мне, так что после каких-нибудь тридцати - сорока минут, которые мы провели в беседе, старушка, без всяких вызовов с моей стороны, принялась рассказывать мне свою жизнь.
Передаю то, что сохранила моя память из этого рассказа.