Вид башен и стен необычен и удивительно живописен. Хмуро смотрят бойницы, щербатятся побитые кое–где ядрами высокие стены. Самой Историей и больше - былинностью веет от камня старой крепости.
Но внутрь монастыря входишь с некоторой настороженностью. Монастырь действующий, и среди пестрых стаек туристов нет–нет да мелькнет черной тенью обитатель–монах. Словно видение какого–то особенного мира.
Территория монастыря делится на две части: верхнюю, возле Святых ворот, и нижнюю, лежащую глубоко на дне оврага, отвесные кручи которого заросли ольхой и разлапистыми дубами. Сердце монастыря внизу. Живописные, окрашенные в яркие цвета луковички храмов поднимаются со дна ее, как диковинные цветы. Сплошным каре выстроились церкви, ризницы, братский корпус, трапезная.
По широкой лестнице, перегороженной в средней части цепями меж каменных тумб, поднимаюсь на площадь перед Успенским собором. В глаза прежде всего бросается огромная звонница с высокой главкой и башенкой с часами. Звонница свежевыбелена, в высоких сводчатых проемах висят тела тринадцати колоколов. Справа от звонницы широко растянулась фасадная плоскость Успенского собора, выкрашенного в розовый цвет. На светлых стенах ярко выделяются ниши с декоративной росписью на библейские сюжеты.
Мне куда–то сюда. Из путеводителя уже знаю, что главная в монастыре Успенская церковь, "ископанная в земле", сложилась из "первозданных пещер", расширенных и укрепленных. А рядом с храмом в той же горе проложены знаменитые галереи, где мощам захороненных обеспечиваются якобы чудодейственная нетленность и прощение всех земных грехов. Общая длина ходов оказалась незначительной - всего 217 метров. К сожалению, в путеводителе не оказалось схемы подземелий.
Однако здесь ждало разочарование. Выяснилось, что пещеры уже три года закрыты для посещений. Обидно. Проделать такой дальний путь и не увидеть подземелий, к подобию - и славе! - которых, может быть, и стремились те верующие заволжского села, что взяли на себя нелегкий труд по их прокладке. Неужели ничего нельзя предпринять?
После некоторых раздумий решаю обратиться в местный музей. Там должны помочь!
Валентина Александровна Денисова, директор музея, статная, русоволосая женщина с открытым приветливым лицом, заинтересованно выслушивает историю поисков разгадки заволжского феномена. Версия о связи со знаменитыми лаврами ей кажется достаточно правдоподобной. Ведь и Псково - Печерские катакомбы имели документально подтвержденную предтечу - Киевский подземный монастырь. Так что…
В моем распоряжении директорский кабинет, тесно уставленный шкафами с книгами и папками, стопка книг и рукописей по истории Печерского монастыря. Надолго углубляюсь в увлекательный мир старины, быта, битв, градостроительства далеких пращуров. Трудно оторваться от занимательных страниц.
Схема подземелий особенно привлекает. Ходы подземного монастыря просты и логичны. Нет той изломанности, замкнутости контуров, как у безродненских катакомб; просто от одного, самого длинного прохода отходят как бы проулки, все в одну сторону, напоминая зубья гребенки. Всего насчитывается шесть улиц, каждая имеет собственное название и заканчивается тупиком.
Через два часа Валентина Александровна заглянула ко мне. Улыбнулась, заметив торопливо исписанные листы блокнота.
- Хотите осмотреть подземелья? - вдруг спросила она.
- Это возможно?
- Со мной разрешат. Скажем настоятелю, что вы занимаетесь изучением керамид. Только кинокамеру и фотоаппарат оставьте, пожалуйста, здесь. Не любят они паблисити. Ну что, пойдемте?
Вскоре Денисова вышла из братского корпуса с монахом, одетым в черный, до пят, подрясник. Было поразительно, насколько облик его соответствовал типичным нашим представлениям о таких вот мелких служителях культа - диаконах, послушниках, монахах. Согбенный, худой, жиденькая бородка, седые пряди из–под черной островерхой скуфьи, морщины на бледном невыразительном лице. На вид ему было пятьдесят с лишним. В руках - связка ключей.
- Отец Алексий, - представила его Валентина Александровна.
Мы подошли к малозаметной двери в левой части Успенского собора. Бесшумно отворилась створка из дубовых брусьев, скрепленных в виде решетки. Дохнуло прохладой, сзади померк дневной свет.
Неподалеку от входа монах показал тесную келью с зарешеченным маленьким оконцем. Это было первое обиталище пустынников. Их мощи покоятся тут же в трех саркофагах, обитых медью. На бронзовых почерневших таблицах надписи на старославянском: "Иона Печерский", "Петр Печерский", "Марк"…
Дальше по подземному ходу идем со свечами. Песок под ногами скрадывает звук шагов. Воздух прохладный, свежестью своей напоминает морской в ненастную погоду. Отец Алексий тихим голосом поясняет, что температура плюс 5 °C здесь не меняется в течение года, влажность - чуть больше семидесяти процентов.
Трудно представить, что в этом пещерном некрополе покоятся тела более десяти тысяч человек, - ни малейших признаков тления. Понятно, что это происходит ввиду особого неизменного микроклимата пещеры, который способствует естественной мумификации трупов. Тем самым, скорее всего, и объясняется "святость" пещер. Впрочем, как говорят, это место "намоленное", и оно тоже вполне определенным образом воздействует на людей.
С интересом присматриваюсь к окружающему. Подземелье представляет собой довольно широкие, до полутора метров, длинные ходы со сводчатым, двухметровой высоты потолком. Проходят они в твердом, словно камень, материковом песчанике. Он белый, кое–где хорошо проглядываются рыжие разводья окиси железа. Попробовал поскоблить ногтем - на пальце остались крупицы прозрачного песка. Стало быть, грунт обрабатывается без проблем.
Ходы заканчиваются небольшими алтарями с иконостасом из разномастных образов. Тлеют фитильки лампад, у некоторых икон горят поминальные свечи. Тьма густеет в метре от алтаря.
В стенах подземелья различаю ниши, заложенные кирпичом с вцементированными в них небольшими плитами. Некоторые покрыты цветной глазурью, иные просто обожжены. Это керамиды, что служат надгробиями при отдельных захоронениях.
Старик–монах поясняет, что более древние погребения начинаются от пола, над ними могилы ближайших к нам веков. Всего в доступных частях пещеры находится 105 надгробных плит. Они интересны как памятники декоративно–прикладного искусства, а тексты на них - как правдивые свидетельства тех или иных исторических событий, битв.
Естественно, чести отдельного погребения удостаивались лишь именитые лица духовенства и светской знати. В неровном свете свечи я с трудом разбираю выполненные полууставом фамилии бояр Пушкиных, князей и княгинь Мусоргских, Голенищевых - Кутузовых, Кропоткиных…
Одна из камер открыта. В узкой нише видно потемневшее дерево гроба. От крышки отщеплен изрядный кусок доски. "Верующие поотдирали на память о святыне, - шепотом поясняет Валентина Александровна.
Монастырская братия и зажиточные миряне хоронились все в одном месте, скопом, в так называемых "братских" могилах. Их две - "Старая" имеет захоронения до 1700 года, "Новая" - по настоящее время. В них находится по нескольку тысяч останков людей. Всего же Псково - Печерскому монастырю свыше пятисот лет. Отец Алексий показал Новое братское кладбище. Вход в него закрывала большая икона Матери Божьей Скорбящей, темный лик которой тускло освещал огонек тяжелой бронзовой лампады на тонких цепях. Скрипнули ржавые петли, в темноте проглянули какие–то неясные очертания…
Это были гробы. Они стояли рядами, плотно, до самого потолка заполняя просторный тоннель, уходящий куда–то вдаль. Их были сотни. Некрашеные, с черными крестами на крышках, гробы громоздились друг на друге, словно дрова в поленице. Многие перекосились, завалились на одну из своих граней. Их никто не поправлял…
Потеряв даже собственные имена, это скопище останков представляла собой печальное кладбище пустых надежд на воскрешение в день Страшного Суда. Подобными захоронениями, по–видимому, соблазнялись и верующие Безродного - Лукьяныч много о том говаривал.
…Покидаю монастырь с явным чувством облегчения, точно ухожу от разукрашенной цветами могилы. Все выше из оврага ступеньки, и все ярче дневной свет, активнее жизнь. По шоссе снуют автомобили, подъезжают автобусы с экскурсантами, слышатся смех и гомон людей. Подземелье с гробами остается, словно гнетущее видение из тягостного сна.
В Ленинграде с утра дождь. Серые, отяжелевшие от влаги тучи низко нависли над городом, безостановочно и монотонно, словно из огромной лейки, сея на дома, мостовые, зонтики прохожих мелкие холодные струи. Даль прямых улиц, фасады величественных зданий теряются, тонут в мутной занавеси воды. Она хлещет из водостоков, ручьями бежит вдоль бордюра тротуаров. Дождь идет уже много часов.
Иногда я прислушиваюсь к шуму потока в каком–то желобе под крышей: похоже, он нисколько не ослабевает. Может быть, из–за ненастья, здесь, под сводами бывшего Казанского собора, как–то по–особому уютно. Высокие, под потолок, шкафы с книгами в старинных переплетах, с золотым тиснением старославянских, латинских названий на корешках, тесно обступили комнату. Теплый свет лампы льется на желтоватые страницы с бесчисленными "ятями" в словах. На оглавлениях книг, которые я листаю, даты: "1832 годъ", "1847", "1887" - и оттого совсем незаметно течет время.