Мальчику было пять лет, когда он дебютировал на сцене старого театра "Шав" (театр был рядом с домом, и мальчику было недалеко ходить) в третьесортных мелодрамах, в пасторалях, театрализованных сценах из Евангелия, в древних фарсах. Репертуар здесь не менялся столетиями: "Горбун", "Шарманщица", "Разносчица хлеба", - сюжеты пьес были примитивны, как названия. От них можно отмахнуться, но для марсельских окраин это был Театр, это было Искусство, всепоглощающее, высокое как раз своей примитивностью и неизменностью. "Только марсельцы знают, что такое театр. Это смесь Амбигю, воскресной школы, митинга и боя быков. Ибо зрители не просто присутствуют на спектакле, они участвуют в нем".
И в этой атмосфере маленький Фернан подает реплики, путается в реквизите, забывает текст, плачет, срывает аплодисменты охочих до волнения и восторга марсельцев. А по утрам "на рынке поклонники узнают меня, рвут на части, передают из рук в руки, как ведро с водой на пожаре… Мама так гордилась мной, что забывала брать сдачу у торговок". Это очень точная обмолвка. О чем бы ни вспоминал Фернандель в будущем, он не преминет указать со скрупулезностью счетовода: "В тот вечер мне вручили двадцать пять франков и недельный ангажемент по пятнадцать франков за вечер". Судя по всему, семейство Контанденов не отличалось достатком, и сантимы там считали с провинциальной тщательностью. И потому первые гонорары Фернана были отнюдь не помехой в семейном бюджете.
Но дело было не только в этом. Дело было в папе. В его тщеславии. Скажем сразу, маленький Фернан вовсе не сопротивлялся честолюбивым мечтам папы о будущей славе фамилии. В отличие от своего друга и коллеги Габена, биография которого поразительно похожа на судьбу Фернанделя, Контанден-младший сам шел навстречу сцене и экрану, порой даже подгоняя замечтавшегося отца. Ибо папа-Контанден, подобно папе-Монкорже, мечтал видеть своего сына тем, кем так и не удалось стать ему самому: знаменитым во всей округе певцом под звучным псевдонимом Сине.
Папа отправляет сына на сцену. Затем скрепя сердце отказывается от театральной карьеры наследника - в семь лет Фернану надо идти в школу, где уж тут думать об аплодисментах. Правда, и школа может пригодиться - на худой конец, если не окажется таланта. Тогда знание арифметики и географии будет весьма кстати в работе банковского служащего. Но это - программа-минимум, а максимум… Максимум - это Полен, властитель дум предвоенного Марселя, шансонье и комик. Это имя основательно забыто, быть может, оно не было столь знаменито и прежде, как это кажется Фернанделю. Это не важно - в памяти будущего комика воспоминания детства располагаются по иерархии, не соответствующей тому, что было на самом деле. Важно, что это был его Полен-идол, пример для подражания. Первая встреча с Поленом стала для Фернана началом биографии. "Я стану комиком", - сказал он родителям, и с этой минуты квартира Контанденов стала репетиционным залом Фернанделя.
"Спустя два дня я знал на память весь репертуар моего идола. Не могу сказать, что я понимал при этом скрытый смысл и деликатные намеки его гривуазных куплетов". А потом папа сказал: "Фернан, завтра ты дебютируешь". Трудно сказать, как удалось это папе, но маленький Фернан был вытолкнут на сцену в традиционном костюме французского солдатика.
С этой минуты он становится актером. Папа сделал все что мог, папа мог уйти. И Контанден-младший немедленно завоевывает популярность, его тоненький голос, цепляясь за растущие зубы, выводит на всех сценах Марселя слова шлягеров той поры: "Друг мой Бидес", "Анатомия", "Ах, как я тебя люблю", "Он и я", "У нее борода Филомены", "Кассирша большого кафе", завершая это песенкой "Мамзель Роза", в которой юный певец сотни раз предлагал красотке Розе свою "маленькую штучку", над которой много лет спустя так потешались Ильф и Петров. Ребенок становится профессионалом.
"Школьник днем, комический гусар вечером - эта странная и чудесная жизнь приводила меня в восторг, - вспоминает Фернан, открывая мимоходом весь механизм своего комизма, не изменившийся за полвека. - …Заставлять людей смеяться - значит лишать их наследственной важности, их социального положения, - значит раздевать их".
Спустя три года парижская газета "Комедия" организовала грандиозный конкурс шансонье-любителей. Париж - это карьера, и по всей Франции шли отборочные соревнования - четверть- и полуфиналы фиоритуры. Претендентов было более ста, Фернан оказался вторым. Ему было тогда двенадцать лет.
Теперь "маленького Сине" (он пел под папиным псевдонимом) знали все вагоновожатые Марселя - на концерты он отправлялся на трамвае, и восторги кондукторов позволяли ему экономить на трамвайных билетах. Его слава покинула бульвар Шав - молва о мальце, который поет солдатские баллады совсем как Полен, почти как Полен, что вы, мадам, лучше Полена, - и ждала его в портовых городишках на берегу Средиземного моря, в неистовстве греческих, итальянских, марокканских, еврейских темпераментов, выкриков, аплодисментов. Эта разноязыкая толпа поет вместе с ним, перебивает его, беснуется, а порой швыряет огромные красные помидоры, если ей кажется, что верхнее "ре" было не слишком высоким. "Я знаю, что славу обретают в Париже, но в Марселе зарабатывают популярность, а популярность - это слава без пиджака, с засученными рукавами".
Он очень любил аплодисменты, а, впрочем, кто не любит их, тот не актер. И будущее казалось безоблачным. Но через год началась война. Отец ушел на фронт, а сын - в трудовую жизнь. "Я покинул школу однажды вечером, с семьюстами строк, которые нужно было переписать на завтра… Отныне мне нужно было думать, как заработать на жизнь".
И Фернан начинает зарабатывать. Началось все с "Национального кредитного банка". "Он, конечно, не кирасир, - сказал директор, увидев крохотного Контандена, - но для его должности…". Должность действительно не требовала ни роста, ни сноровки: Фернан стоял у директорского кабинета, докладывал о посетителях, передавал визитные карточки. И, чем черт не шутит, прояви он больше рвения, быть бы ему на склоне лет почтенным негоциантом, респектабельной акулой финансового капитала. Подвела его первая в жизни сигарета, выкуренная на посту: в тот же день Фернана уволили, и первая зарплата оказалась выходным пособием.
Не более радостно закончилась и недолгая служба на мыловаренном заводе: хозяин уволил его за какое-то баловство, выдав на прощанье шестьдесят франков и два пуда мыла, которые пришлись очень кстати на третьем году войны. То же произошло и в "Марсельском кредитном обществе", где Фернану удалось было подняться на следующую ступеньку служебной лестницы. Но это его не смущает: по вечерам он по-прежнему поет, а если нет концерта, добросовестно отправляется на вечерние курсы, чтобы пополнить свое образование.
Пока Фернан знакомился с кредитными учреждениями столицы Прованса, война успела кончиться, и домой вернулся живой, хотя и несколько уставший папа-Контанден. Он уже поставил крест на своей вокальной карьере, теперь его привлекали вещи более спокойные и конкретные. Неподалеку от дома он открыл маленькую харчевню, и Фернан был призван на помощь. Однако ремесло официанта показалось ему не более привлекательным, чем банковская деятельность, и папе вскоре пришлось убедиться, что в делах коммерческих ему лучше обойтись без услуг наследника, тем более что в результате первой и последней финансовой операции, задуманной и осуществленной самолично Фернаном, семейство едва не отправилось на каторгу. "В результате я ощутил полное отвращение к коммерции и сидячим профессиям. И со смутным стремлением к искуплению решил попытать удачи в физическом труде". Фернан стал докером.
Надо сказать, что грузчика из него так и не вышло. "Было совершенно очевидно, что не в этой профессии я могу блистать". К тому же и силенки были не те: мешки с сахаром, которые Фернан таскал на спине по качающимся трапам, изматывали его. И "когда я понял, что сахар убьет меня раньше, чем диабет, я сказал "прощай" ремеслу грузчика".
Выбора не было: или труд физический, или банки. Фернан снова выбирает финансы. Кажется, он торопится обойти все имеющиеся в округе банковские и торговые конторы, чтобы не осталось ни одной, чтобы покончить с этим раз и навсегда. Они меняются, как в калейдоскопе, похожие друг на друга, сохранившие диккенсовскую патриархальность в сочетании с послевоенной хваткой: торговля коврами и тканями "Шане и К°", банк "Маттье-Мартен", "Оттоманский банк", "Провансальский Народный"…
Но Фернану уже семнадцать. Он благополучно миновал переломный возраст и снова поет по вечерам, услаждая слух бывших солдат довоенными песенками, словно бы не было войны, словно не пришел во Францию джаз, словно ничего не изменилось. Любопытно, что, подробнейшим образом рассказывая о своей юности, Фернандель ни разу не упоминает о кино. Его просто не было, ибо все, что относится к искусству, не моложе для Фернана времен Альфонса Доде. И в этом он не одинок. После военных передряг публика требовала привычного спокойствия, меланхолических воспоминаний о "добром старом времени". Воспоминания были в цене, и Фернан Сине ежевечерне наводит грусть на алчущих. "Каждую субботу и воскресенье то здесь, то там я выступал с концертами и всюду наблюдал за реакцией публики. Я обучался профессии, которую избрал в тайне своего сердца и которой мечтал посвятить себя целиком".
Это останется у него навсегда - отдавать публике себя целиком, но себя такого, какого требует публика, чтобы чуть погодя, уже слившись с этим обликом, подавать себя снова, изменившегося так, чтобы не надоесть и быть узнанным. И всегда с неизменным успехом.