Конечно, при чтении пропадут неповторимые гердтовские интонации, необыкновенный тембр его голоса, которым говорили с экрана многие зарубежные и отечественные актеры, который звучал в образцовских спектаклях, проникал в души при чтении закадрового авторского текста в кинофильмах. И все-таки из этой беседы - его последнего телевизионного интервью - мы узнаем неизвестные факты из его, казалось бы, всем известной жизни. Поэтому я приведу бульшую часть нашего разговора, ибо никто не расскажет о себе лучше, чем сам Зяма. Иногда я буду сопровождать некоторые фразы ремарками, но в основном это будет стенограмма интервью, которое состоялось ранней осенью на его дачном участке…
- Здравствуйте, дорогие мои телезрители! Герой сегодняшней нашей программы - мой близкий друг. И, признаюсь, я отношусь к этому человеку крайне неравнодушно.
Поэтому, несмотря на то что он достиг весьма почтенного возраста, уж извините, я буду обращаться к нему на "ты" и называть его просто Зяма. Потому что речь пойдет о Зиновии Ефимовиче Гердте.
- Очень оригинальное начало, - засмеявшись, поддел он меня, сразу же облегчив мою задачу и задав интонацию.
- Зяма, итак, тебе 80 лет. Ты просто молоток и молодец. Скажи, пожалуйста, вот восемь десятков лет, прожитые тобой, - это для тебя как много разных жизней? Или это всё пролетело, как один большой день?
- Ты знаешь, скорее всего второе твое определение. Один прожитый день - и одна ночь.
- Ночь тоже была? - со значением спросил я.
- Да, да. Ночь тоже имела место, - также со значением ответил Зяма.
- Но, надеюсь, ночь была не однообразная?
- Нет, нет, - успокоил меня друг.
Мы немного похихикали.
- Против натуры не попрешь, - объяснил Зяма и начал рассказывать. - Однажды мы приехали в Пярну, и Дезик Самойлов показал сборник новых стихов, отпечатанный на машинке. И сказал мне: "Выбирай, какое стихотворение тебе посвятить".
Я сидел, долго-долго вчитывался. И было там одно, которое меня просто совершенно сразило трагизмом, чувством, поэтической интонацией. Ну, всем-всем, что было в этом огромном поэте. Оно кончается:
А под утро отлет лебединый,
Крик один и прощанье одно.
Вот я дожил до единого крика и единого прощания. Когда этот рубеж наступит, нам не дано предугадать, как говорил Тютчев.
- Надеюсь, это произойдет очень нескоро… - вставил я.
- Прощаться с такой долгой жизнью надо или очень подробно, или мгновенно.
- Я предпочел бы второй путь.
- И я предпочел бы второй.
- Зямочка, скажи мне, пожалуйста, такую вещь. Все ведь думают, что ты - прирожденный интеллигент, элитарная, так сказать, кость, голубая кровь, артист, друг многих известных кумиров нашего века. А никто ведь, по сути дела, и не знает, что ты просто-напросто фэзэушник. Пролетарий. Ты осуществил типичную американскую мечту. Или, если хочешь, советскую. Ты selfmademan - человек, который сам себя сделал. Из простых рабочих стал знаменитым артистом. Вот расскажи о семье, о родителях, о том, как всё началось…
- Родители… Понимаешь, папа был удивительный человек. Ортодоксальный еврей. Ходил в синагогу и выполнял все обряды…
- А в каком городе это было?
- В Себеже. Это маленький городок на границе России и Латвии.
- А сейчас он где?
- В России. Через 13 километров Зилупе, уже Латвия, потом Резекне. В Себеже жило 5000 человек. Эти 5000 разделялись примерно на три равные части и три конфессии. Был замечательный православный храм, на горке. Его потом взорвали. Не немцы.
- Кто бы это?
- Да, кто бы это? Была синагога, такая деревянная, обшарпанная, но синагога.
- А ее не взорвали?
- Нет. Фашисты сожгли. Они сожгли и всё еврейское население, которое не успело убежать. Это я знаю.
- А третья религия?
- Третья - польская. Костел и польская община. Мы, мальчишки, знали все три языка. Можешь себе представить, я идиш знал! Мог написать письмо на идише. Даже стихи какие-то опубликовал в местной газете по поводу коллективизации. Мне было лет тринадцать. Стихи восторженные, конечно…
- Если мы вспомним произведения Шолом-Алейхема, который описывал еврейские местечки, - это похоже?
- Нет, потому что у Шолом-Алейхема - мононациональные местечки. А тут было трехнациональное…
Так об отце. При том что он был очень набожный, у него была какая-то природная русская грамотность и каллиграфический почерк. Ему бы писать на банкнотах. Знаешь: банковские билеты…
- Но писали, увы, другие.
- Да. Писали другие. Больше никаких не было знаний. Он был мелкий служащий. То здесь, то там, какое-то было "Заготзерно". Он ездил по деревням, заготавливал какие-то вещи. Был нэп. Он брал подряды, брал у местных лавочников деньги и ездил в Москву за товаром для них. В одну из таких поездок он взял меня. И на Сухаревском рынке разрезали ему пиджак и выкрали всю сумму денег, которую ему надавали. И он был в долгах. Никто не подвергал сомнению, что его обчистили, но долг ему не простили. И он всю жизнь был в долгах.
- Сколько вас было детей?
- Четверо. Я последний.
- Кстати, Гердт - это фамилия или псевдоним?
- Это псевдоним. Точнее, это мамина фамилия. Мама, родив двух сыновей и двух дочерей, никаким образом не воспрепятствовала тому, что оба сына и обе дочери женились и вышли замуж за православных. Папы уже не было, он, вероятно, страдал бы. У старшего брата была жена, мы жили в одной комнате, и это было всегда очень тяжело.
- …Это уже было…
- …в Москве, в бараке Тимирязевской академии. Там было ужасно. Невестка постоянно ссорилась с моей сестрой. И мама при всех обстоятельствах была на стороне невестки. Потому что она живет в чужом доме…
Знаешь, я сейчас не в очень здоровом виде, и как-то прислонился я к Тане… очень страдал… И вспомнил себя трехлетнего, и как мама взяла меня, что называется, на ручки, и прочитала строчки из какого-то хрестоматийного русского стихотворения, которое я помню только частично:
Бедный мальчик весь в огне,
Всё ему неловко.
Ляг на плечико ко мне,
Прислонись головкой…
Я так плакал, как в детстве, а это было, ну, дней десять назад…
Мама знала очень много русских стихов и романсов. У нас был прямострунный рояль, очень дешевый, и мама умела подбирать ноты и пела. Я помню ее романсы. Они сейчас не исполняются. Хотя имеют великую силу обаяния. "Дитя, не тянися весною за розой". Ты таких не знаешь, а я знаю.
- Зяма, в Москве ты работал слесарем. Откуда появилась эта тяга стать артистом? Как это произошло?
- Это произошло не с кондачка и не спонтанно. Дело в том, что у нас в школе, в Себеже, был директор господин Ган. Я участвовал в школьных кружках. Единственную склонность, которую Ган во мне обнаружил, он записал в аттестате: "Имеет склонность к драматической игре". В меня это запало.
- Это называется "Ган в руку".
- Да, можно сказать, "Ган в руку". Склонность к драматической игре, думаю, возникла от чтения стихов. У меня была тяга ко всему напечатанному в столбик.
- Это потому, что ты был ленив. Запоминать длинные строчки труднее, чем короткие.
- Стихов в голове было всю жизнь очень много. Но я тогда не читал вслух даже дома, тем более публично, только про себя. И ночью, перед сном, читал. Запоминал очень легко. И когда я поступил в фабрично-заводское училище, там был ТРАМ - театр рабочей молодежи. При всяком заводе были ТРАМы. Был даже лозунг: "Приходи к нам в ТРАМ". Я пришел к ним в ТРАМ. Мне сказали: "Ты стишок какой-нибудь знаешь?" Я знал. И меня приняли. Я даже помню, что читал. "Повесть о рыжем Мотэле" Иосифа Уткина. Кстати, я помню свое первое любовное стихотворение.
- А прочитать можешь?
- Да. Одну строфу. Я не мог даже любовное, лирическое стихотворение написать как серьезное. Девушка одна на школьном вечере под аккомпанемент фортепиано пела: "Не пой, красавица, при мне ты песен Грузии печальной". Красивейшая вещь. Мне показалось, что она неправильно поет. Но все равно она была обладательницей моего сердца и тайно любимой. А стихотворение кончалось так:
Зачем ты вышла в платье белом?
Зачем в вечерней тишине
При мне, красавица, ты пела?
Не пой, красавица, при мне!
- Ты хочешь сказать, что ты ее любил?
- Да. Я не хотел острить. Получалось само собой.
- Работая электриком, ты уже серьезно хотел стать артистом?
- Не обязательно артистом. Но при театре. Чтобы была атмосфера. В этот ТРАМ пришел Плучек, потом Арбузов… Потом это преобразилось в Арбузовскую студию. В 1938 году. Спектакль был один поначалу - "Город на заре".
Миша Львовский поступил в Литинститут и там свел меня с замечательной плеядой предвоенных московских поэтов, с которыми мы подружились. Это Сева Багрицкий, Павел Коган, Кульчицкий, Суворов…
- Все они погибли?
- Да. Всех повыбила жизнь. А вот Дезик Самойлов остался моим другом на всю жизнь. Эта дружба стала для меня приобщением к поэзии, к большой литературе.
- Ты как бы никогда не чувствовал себя чистым артистом? Твои пристрастия были на стыке поэзии и драматургии?
- В студии я играл главную роль, которую сам себе придумал. У всех были главные роли, и все себе придумывали. Но я был еще и осветитель главный!
- Потому что был электрик в жизни?
- Все мои прожекторы были из банок монпансье, такие большие банки из-под леденцов. Туда я монтировал патроны, лампы, и все это горело, все это светило.
- Это умение делать руками у тебя сохранилось и прошло через всю жизнь?