Небольшая повесть "Далекие горнисты", где читатели впервые познакомились с юными героями Владислава Крапивина - Валеркой и Братиком, Володькой и самим рассказчиком, сохранившим добрую память о детстве, стала как бы истоком, второй его повести "В ночь большого прилива" ("Уральский следопыт", 1977, № 12). С теми же основными героями встречаемся мы и в новом произведении Владислава Крапивина, заключительной повести трилогии,- "Вечный жемчуг".
Владислав Крапивин.
Вечный жемчуг.
1
Три дня мы с Варей жили у ее родителей в Старокаменке. Потом Варя осталась, а я на такси вернулся в город.
Колеса машины шумно шипели на сыром асфальте и с размаху вспарывали мелкие лужи. К ветровому стеклу прилип желтый кленовый лист. Когда машина проносилась мимо фонарей, лист просвечивал, как тонкая ребячья ладошка.
Было поздно. Я безнадежно опаздывал в театр на совещание. Вопрос обсуждался важный: об открытии нового сезона, и я заранее представил, каким взглядом встретит меня наша грозная директриса Августа Кузьминична. Поэтому решил не заезжать домой и сразу ехать в ТЮЗ.
Машина проскочила мимо нашего переулка с одинокой лампочкой на углу. И я не понял в первый миг, отчего появилась тревога. Сначала это было смутное ощущение какого-то неблагополучия. Потом оно перешло в острое беспокойство...
Еще несколько секунд я убеждал себя, что мне просто от усталости привиделась за искрящейся сеткой дождя тощая мальчишечья фигурка с поникшими плечами. Потом сказал водителю:
- Простите, я забыл. Надо вернуться, заехать...
Шофер притормозил и заворчал, что на узкой улице не развернешься и надо было думать раньше.
Я торопливо расплатился и зашагал назад.
Дождь был не очень холодный, зато нудный какой-то. Сеял и сеял. С кленов падали в лужи большие капли. Я придумывал самые искренние извинения, которые скажу Августе Кузьминичне, и ругал себя за разболтанные нервы.
Но, оказывается, ругал зря.
Он в самом деле стоял на углу, у столба с лампочкой. Прижимал к животу большого рыжего кота Митьку и пытался прикрыть его от дождя промокшим подолом рубашки-распашонки. Митька не ценил такой заботы - дергал задними лапами и нервно колотил хозяина облипшим хвостом по мокрым ногам.
- Ты сумасшедший,- сказал я, накрывая их обоих плащом.- Ты что здесь делаешь?
Он заулыбался, весь потянулся ко мне и вдруг смутился:
- Митьку искал... На улице дождь, а он все бегает...
- У Митьки-то шкура, а у тебя... Совсем раздетый! Вот угодишь в больницу перед самым началом учебы!
- Да не холодно,- пробормотал он и вздрогнул под плащом. Потом тихонько сказал:- Хорошо, что ты приехал.
- Еще бы! Иначе тебя пришлось бы на печке сушить... Митьку искал! Нашел ведь, так зачем еще торчишь под дождем?
Он опустил голову.
- Я ждал.
- Кого ждал?
- Ну... может, мама приедет.
- Разве она уехала?
- Ага, утром. В Лесногорск к тете Тане.
- Тогда какой же смысл ждать? Разве она успеет за день?
Он глянул на меня и опять опустил голову.
- Ну... может, успеет...
Снова шевельнулось во мне беспокойство. Я наклонился.
- Послушай, а почему ты не ждешь дома? Володька, что случилось?
Он поднял лицо, усыпанное блестящим дождевым бисером. Если речь шла о серьезных вещах, Володька не лукавил. Он вздохнул и сказал, не отводя глаз:
- Я там почему-то боюсь.
Каждый человек чего-нибудь боится. Так уж устроены люди. Володька боялся всякой мелкой живности: тараканов, мохнатых ночных бабочек, гусениц, оводов и даже ящериц. Боялся одно время хулигана Васьки Лупникова по кличке Пузырь. Боялся, что станут смеяться над его дружбой с Женей Девяткиной (хотя никто не смеялся). Но никогда в жизни ему не было страшно дома. Он с пяти лет был самостоятельным человеком и даже ночевал один, когда мама его уходила на ночные дежурства в больницу.
- Ты не заболел? - осторожно спросил я.
Он энергично помотал головой. Лоб у него был холодный.
- Так что же случилось, Володька?
Он виновато пожал плечами.
- Пошли,- решительно сказал я.
Дома я сразу же погнал Володьку под горячий душ. Пока он плескался в ванной, я устроил мокрого Митьку у электрокамина и осмотрелся. Все было привычно и знакомо. Что могло напугать Володьку в этой комнате?
Раньше здесь жил я. Целых четыре года. Потом мы с Володькой и его мамой поменялись квартирами. Это Володькина мама предложила, когда узнала, что мы с Варей хотим пожениться.
- Вам, Сергей Витальевич, внизу удобнее будет,- сказала она.- Комната попросторнее.
- Нам-то удобнее,- возразил я.- А вам? Вас тоже двое.
- А вас, глядишь, скоро трое будет,- улыбнулась она.- Коляску-то по лестнице неловко таскать.
Володька, который был при этом разговоре, пристально посмотрел на меня. Я пробормотал, что "конечно, спасибо и я посоветуюсь с Варей", и, видимо, покраснел. И поспешил исчезнуть. Володька догнал меня на лестнице. Несколько секунд он стоял понурившись. Наконец шепотом спросил:
- А вы... пускать меня будете к себе... иногда?
Я неловко прижал его к свитеру и сказал, что он дурень.
Под Новый год была свадьба. Не долгая и не шумная. Володька сидел среди гостей, солидный и серьезный. Пил газировку, ел салаты и, кажется, чувствовал себя неплохо. Но потом, когда за столом царило уже шумное и слегка усталое веселье, я увидел, что он непонятно смотрит на нас с Варей мокрыми глазами. Я заерзал и, пробормотав Варе "извини, я сейчас", хотел пробраться к Володьке. Но она строго прошептала: "Сиди!" Встала и сама подошла к нему. Что-то сказала, обняла за плечи и увела в коридор. В дверях оглянулась и улыбнулась мне. Я подумал, что она сама похожа на Володьку, хотя совсем светловолосая и с веснушками. Недаром у нас в театре она играла озорных и храбрых мальчишек.
Они вернулись минут через десять. Глаза у Володьки были сухие и веселые. Он ввинтился между гостями рядом со мной и зловеще прошептал:
- Теперь мы будем вдвоем тебя воспитывать, вот. Будешь бриться каждый день и приучишься не разбрасывать вещи.
- Инквизиторы...- сказал я с облегчением...
Жить на втором этаже Володьке нравилось. Он придумал такую штуку: привязывал к нитке граненую пробку от графина, спускал ее из своего окна и звякал о наше стекло. Это означало: "Вы про меня не забыли? Можно вас навестить?" Если мы были заняты, он не обижался. Но чаще всего Варя или я стукали в потолок ручкой от швабры. И тогда Володька спускался сам.
Спускался хитрым способом. Напротив наших окон рос могучий тополь, и от него над крышей протянулась крепкая ветвь. К этой ветви Володька прицепил несколько блоков, пропустил через них капроновый шнур и к одному концу привязал большую ребристую шину от грузовика. Он выбирался из окна, усаживался на шину и, перехватывая свободный конец веревки, плавно приземлялся в траву за нашим подоконником. Эту систему он называл "парашют".
При взгляде на "парашют" меня оторопь брала. Сам-то Володька щуплый и легонький - его хоть на суровой нитке спускай. Но как тонкий шнурок выдерживал тяжеленную шину?
- Вот грохнешься однажды..
- Ой уж...
- Сломаешь шею, тогда будет "ой уж"!
Володька насмешливо фыркал. Но я не отступал. Очень уж ненадежно выглядела веревочка. Наконец Володька рассердился, глянул в упор потемневшими глазами и решительно сказал:
- Ну что ты трепыхаешься? Эту веревочку мне Женька подарила. У друзей веревочки никогда не рвутся.
Чтобы доказать это, он спустился на "парашюте" вместе с Женей, да еще рыжего Митьку прихватили. И все кончилось благополучно, только шиной придавило к земле Митькин хвост, и бедный кот заверещал, забыв про солидность и достоинство.
А в начале августа Володька пришел без предупреждения. Остановился в дверях. Веревку, скрученную в моток, он держал на согнутом локте и поглаживал, как живого котенка. Печально глянул на нас исподлобья.
- Ты чего, Володенька? - встревожилась Варя.
- Да ничего,- со вздохом сказал он.- Так... Женька вот уехала...
- В лагерь? - глупо спросил я.
- В Африку,- сумрачно сказал Володька.
Я косо глянул на него: "С тобой по-хорошему, а ты дразнишься".
- Да правда в Африку. На целый год, с родителями. Они геологи, их послали африканцам помогать...
- Год - это долго,- сочувственно сказала Варя.- Чаю хочешь с вареньем?.. Ну ничего, приедет ведь.
- Хочу,- сказал Володька.- Приедет... Когда еще...
Варя вышла на кухню, а Володька подошел осторожно, коснулся щекой моего рукава. Поднял печальные глазищи.
- Ты, смотри, никуда не уезжай надолго. А то совсем...