Мережковский Дмитрий Сергееевич - Данте стр 6.

он вообще не умел или не знал, что умеет прощать.

Первыми книгами, в слабых, детских руках его, были, вероятно, тяжеловесные рукописные учебники Доната и Присциллиана: "Основание искусства грамматики", а первыми учителями - иноки францисканской обители Санта-Кроче, находившейся в ближайшем соседстве с домами Алигьери: здесь была одна из двух главных во Флоренции детских школ; другая была в доминиканской обители Санта-Мария-Новелла.

В школе Санта-Кроче, вероятно, и посвящен был отрок Данте в премудрость семи наук схоластической "Тройни и Четверни", Тривии и Квадривии: в ту входили грамматика, риторика и диалектика; в эту - арифметика, геометрия, музыка и астрономия. Большая часть этих наук была лишь варварским полуневежеством, кладбищем древнеэллинских знаний, высохшим колодцем, камнем вместо хлеба. Хлеб нашел Данте не во многих мертвых книгах, а в единственной живой. "Будучи отроком, он уже влюбился в Священное Писание", - вспоминает один из надежнейших, потому что ближайших ко времени Данте, истолкователей "Комедии". Так же, как в маленькую девочку Биче, "влюбился" он и в великую, древнюю Книгу. "Данте, говорят, был в ранней юности послушником в братстве св. Франциска, но потом оставил его", - вспоминает другой, позднейший, истолкователь. Раньше семнадцати лет Данте, по уставу Братства, не мог принять пострига; но думать о том мог, конечно, и раньше.

Я был тогда веревкой опоясан
И думал ею изловить Пантеру
С пятнистой шкурой, -

(сладострастную Похоть), - вспоминает сам Данте, в Аду, может быть, о той веревке Нищих Братьев, которую носил, или о которой мечтал, с ранней юности.

Судя по тому, что впоследствии он должен был всему переучиваться, в школе он учился плохо. Кажется, главная его наука была в вещих снах наяву, в "ясновидениях". - "Многое я уже тогда видел как бы во сне". - "Данте… видел все", - по чудному слову фр. Саккетти. Истинная наука есть "не узнавание, а воспоминание, anamnêsis", - это слово Платона лучше всех людей, кроме святых, понял бы Данте; узнает - вспоминает он, только в самую глухую ночь, когда

Густеет мрак, как хаос на водах,
Беспамятство, как Атлас давит сушу;
Лишь Музы девственную душу
В пророческих тревожат боги снах, -

душу еще не рожденной, но уже зачатой музы Данте. - "Я уже тогда сам научился говорить стихами", - вспомнит он об этих пророческих снах. Учится в них говорить "сладкие речи любви".

Первый светский учитель Данте, не в школе, а в жизни, - самый ранний гуманист, Брунетто Латини, консул в цехе судей и нотариев, государственный канцлер Флорентийской Коммуны, сначала посланник, а потом один из шести верховных сановников, Приоров; "великий философ и оратор", по мнению тогдашних людей, а по нашему, - ничтожный сочинитель двух огромных и скучнейших "Сокровищ", Tesoro - одного на французском языке, другого - на итальянском, - в которых солома хочет казаться золотом. "Он первый очистил наших флорентийцев от коры невежества и научил их хорошо говорить и управлять Республикой, по законам политики", - славит его летописец тех дней Джиованни Виллани, только с одной оговоркой: "Слишком был он мирским человеком".

Немножечко мирскими
Прослыли мы в те дни, -

признается и сам Брунетто. Что это значит, объяснит он, покаявшись на старости лет, когда и черт становится монахом:

И в Бога я не верил,
И церкви я не чтил,
Словами и делами
Я оскорблял ее.

Больше всего оскорблял тем пороком, о котором скажет Ариосто:

Мало есть ученых, в наши дни, без этого порока,
за который был вынужден Бог
опустошить Содом и Гоморру.

Слишком усердно подражал Брунетто великим образцам языческой древности; слишком нравились ему отроки с девической прелестью лиц, каких много было тогда во Флоренции, каким был и Данте, судя по Джиоттову образу над алтарем в часовне Барджелло (лет в пятнадцать, когда, вероятно, зазнал Данте сера Брунетто, эта девическая, почти ангельская, прелесть Дантова лица могла быть еще пленительней, чем в позднейшие годы, когда писана с него икона-портрет Джиотто).

"Вот связался черт с младенцем!" - посмеивались, должно быть, знавшие вкусы Брунетто над удивительной дружбой великого сановника с маленьким школьником. Думал ли старый греховодник сделать Данте для себя тем же, чем, в Платоновом "Пире", хочет быть Алкивиад для Сократа? Если и думал, то мальчик этого не знал; не узнает, или не захочет знать, и взрослый человек. Но о смертном грехе своего любимого учителя Данте знал так несомненно, что ни искреннее, кажется, хотя и позднее, раскаяние грешника, ни сыновне-почтительная любовь к учителю не помешают ему осудить его на седьмой круг ада, где он его и увидит в сонме вечно бегающих, под огненно-серным дождем, содомитов.

Когда ко мне он руки протянул,
Я обожженное лицо его увидел, -

жалкое, коричнево-красное, маленькое, черепку обожженному подобное, личико увидел, и тотчас же узнал:

О, вы ли это, сер Брунетто, здесь?

В этом удивленном возгласе слышится только бесконечная жалость, а за нею, может быть, и странная легкость, с какой ученик прощает смертный грех учителю, или даже совсем о нем забывает.

Запечатлен в душе моей доныне
Ваш дорогой, любезный, отчий лик.
Тому меня вы первый научили,
Как человек становится бессмертным.

Два бессмертья: одно - на небе, то, которому учат иноки Санта-Кроче; другое - на земле, то, которому учит сер Брунетто, "мирской человек". Надо будет отроку Данте сделать выбор между этими двумя бессмертьями, - двумя путями, - вслед за св. Франциском Ассизским, или за "божественным Вергилием".

Если же он выбора не сделает, то, прежде, чем это скажет, уже почувствует: "есть в душе моей разделение", - между двумя Близнецами, двумя Двойниками, - Знанием и Верой.

Но это "разделение души" на две половины, земную и небесную, - только внизу, а наверху - соединяющий небо и землю чистейший образ Ее, Беатриче, надо всей его жизнью, ровным светом горящий, как тихое пламя - вечная тихая молния Трех.

"С этого дня (первой с нею встречи)… бог Любви воцарился в душе моей так… что я вынужден был исполнять все его желания. Много раз повелевал он мне увидеть этого юнейшего Ангела. Вот почему, в детстве, я часто искал ее увидеть, и видел".

Может быть, не только видел, но и говорил с нею, в той длинной, черной тени на белую площадь от башни делла Кастанья, утренним солнцем, откинутой. "С раннего детства ты был уж Ее", - напоминает ему бог Любви, может быть, об этих детских свиданьях. О них, может быть, вспомнит и сам Данте:

Не вышел я из отроческих лет,
Когда уже Ее нездешней силой
Был поражен.

И уж наверное, вспомнит о них Беатриче в страшном суде над ним, павшим так низко, что ничем нельзя будет спасти его, кроме чуда:

Недолго я могла очарованьем
Невинного лица и детских глаз
Вести его по верному пути.