Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
Древний знатный род Алигьери - от рода Элизеев, кажется, римских выходцев во дни Карла Великого, - захудал, обеднел и впал в ничтожеств. В списке знатных, флорентийских, гвельфовских и гибеллиновских родов он отсутствует. Может быть, уже в те дни, когда родился Данте, принадлежал этот род не к большой рыцарской знати, а к малой, piccola nobilita, - к тому среднему сословию, которому суждено было выдвинуться вперед и занять место древней знати только впоследствии.
Данте не мог не видеть, как потускнело "золотое крыло в лазурном поле", на родословном щите Алигьери, и хорошо понимал, что слишком гордиться знатностью рода ему уже нельзя; понимал и то, что гордиться славою предков глупо и смешно вообще, а такому человеку, как он, особенно, - потому что "благородство человека - не в предках его, а в нем самом". Но и понимая это, все-таки гордился.
Я не дивлюсь тому, что люди на земле
Гордятся жалким благородством крови:
Я ведь и сам гордился им на небе, -
кается он, после встречи, в раю, с великим прапрадедом своим, Качьягвидой Крестоносцем. Чувствует, или хотел бы чувствовать, в крови своей "ожившее святое семя" тех древних римлян, что основали Флоренцию. Но римское происхождение Алигьери "очень сомнительно", - замечает жизнеописатель Данте, Леонардо Бруни.
Может быть, далекою славою предков Данте хочет прикрыть ближайший стыд отца. "В сыне своем ему суждено было прославиться более, чем в себе самом", - довольно зло замечает Боккачио. Это значит: единственное доблестное дело Алигьери-отца - рождение такого сына, как Данте. Будучи Гвельфского рода, он, за пять лет до рождения Данте, был изгнан из Флоренции, со всеми остальными Гвельфами, но подозрительно скоро, прощенный, вернулся на родину: так, обыкновенно, прощают, в борьбе политических станов, если не изменников, то людей малодушных.
Кажется, неудачный юрисконсульт или нотарий, сер Герардо пытался умножить свое небольшое наследственное имение отдачей денег в рост и был, если не "ростовщиком", в точном смысле слова, то чем-то вроде "менялы" или "биржевого маклера". Данте, может быть, думает об отце, когда говорит о ненавистной ему породе новых денежных дельцов:
…Всякий флорентиец, от рожденья,
Меняла или торгаш.
О нем же думает он, может быть, и в преддверии ада, где мучаются "малодушные", ignavi, "чья жизнь была без славы и стыда", "не сделавшие выбора между Богом и дьяволом", "презренные и никогда не жившие".
По некоторым свидетельствам, впрочем, неясным, - сер Герардо, за какие-то темные денежные дела, был посажен в тюрьму, чем навсегда запятнал свою память.
Данте был маленьким мальчиком, когда впервые, почти на его глазах, пролита была, в каиновом братоубийстве, человеческая кровь: дядя его, брат отца, Жери дэль Бэлло (Geri del Bello), убив флорентийского гражданина из рода Саккетти, злодея и предателя, жившего в соседнем доме, сам вскоре был злодейски и предательски убит. Старшему в роде, серу Герардо, брату убитого, должно было, по закону "кровавой мести", vendetta, отомстить за брата; а так как это не было сделано, то второй вечный позор пал на весь род Алигьери.
Данте встретит, в аду, тень Жери дэль Бэлло.
Он издали мне пальцем погрозил;
И я сказал учителю: "За смерть
Не отомщенную меня он презирает".
Бывший друг, сосед и родственник Данте, форезе Доната, в бранном сонете, жестоко обличает этот позор отца и сына:
…Тебя я знаю,
Сын Алигьери; ты отцу подобен.
Такой же трус презреннейший, как он.
Зная исступленную, иногда почти "сатанинскую", гордыню Данте, можно себе представить, с каким чувством к отцу, тогда уже покойному, он должен был, молча, проглотить обиду. Вот, может быть, почему никогда, ни в одной из книг своих, ни слова не говорит он об отце: это молчание красноречивее всего, что он мог бы сказать. Страшен сын, проклинающий отца; но еще страшнее - молча его презирающий.
В небе Марса, увидев живое светило, "топаз живой", - великого прапрадеда своего, Качьягвидо, Данте приветствует его, со слезами гордой радости:
Вы - мой отец.
Это значит: "Мой отец, настоящий, единственный, - вы; другого я знать не хочу".
О, ветвь моя… я корнем был твоим!
отвечает ему тот.
Какою гордостью, должно быть, блестели глаза правнука, когда Качьягвидо ему говорил:
Конраду императору служа,
Я доблестью был так ему любезен,
Что в рыцари меня он посвятил;
И с ним ходил я во Святую Землю,
Где мучеников принял я венец.
Мать Данте умерла, когда ему было лет шесть, родив, после него, еще двух дочерей. Судя по тому, как Данте, в "Новой жизни", вспоминает об одной из них, брат и сестра нежно любили друг друга. Сер Герардо, после пяти лет вдовства, женился второй раз на монне Лаппе ди Чалуффи (Lappa di Cialuffì). Если бы Данте не помнил и не любил матери с благоговейной нежностью, то не повторил бы устами Вергилия, о себе и о ней, странно не боясь, или не сознавая кощунства, - того, что сказано о Христе и Божьей Матери:
…Благословенна
Носившая тебя во чреве.
В детстве неутоленную, и потом уже ничем не утолимую, жажду материнской любви Данте будет чувствовать всю жизнь, и чего не нашел в этом мире, будет искать в том. В нежности "сладчайшего отца" его, Вергилия, будет сниться ему материнская нежность, как умирающему от жажды снится вода. В страшные минуты неземного странствия прибегает он к Вергилию с таким же доверием, с каким
Дитя в испуге,
Или в печали, к матери бежит.
В безднах ада, когда гонятся за ним разъяренные дьяволы, чтобы унести, может быть, туда, откуда нет возврата, Вергилий спасает его:
Взяв за руки меня, он так бежал,
Как ночью, мать, проснувшись от пожара,
И спящее дитя схватив, бежит.
"Господи… не смирял ли я и не успокаивал ли я души моей, как дитяти, отнятого от груди матери? Душа моя была во мне, как дитя, отнятое от груди" (Пс. 130, 1–2): это Данте почувствовал с самого начала жизни и будет чувствовать всю жизнь.
Кем он оставлен в большем сиротстве - умершей матерью, или живым отцом, - этого он, вероятно, и сам хорошенько не знает. Стыдный отец хуже мертвого. Начал жизнь тоской по отцу, - кончит ее тоской по отечеству; начал сиротой, - кончит изгнанником. Будет чувствовать всегда свое земное сиротство, как неземную обиду, - одиночество, покинутость, отверженность, изгнание из мира.
"Я ушел туда, где мог плакать, никем не услышанный, и, плача, я заснул, как маленький прибитый ребенок", - вспоминает он, в юности, об одной из своих горчайших обид.