Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
"Скорбный Город", Città dolente, - не только Флоренция, но и вся Италия - весь мир.
В Скорбный Город входят через меня,
Per me si va nella Città dolente…
Эти слова, написанные черным
я увидел на челе ворот, -
ведущих в Ад.
Муки любви - первое, а смерть Беатриче - второе для Данте сошествие в Ад.
IX. ПЕСТРАЯ ПАНТЕРА
Кажется, в 1292 году, - года через два по смерти Беатриче, - стоял однажды Данте, "в глубокой задумчивости, вспоминая о прошлых днях", и вдруг, подняв глаза, увидел прекрасную и благородную Даму, смотревшую на него из окна, "с такою жалостью в лице, что, казалось, сама она была воплощенная жалость". - "И всюду (потом), где Дама эта видела меня, выражало лицо ее жалость ко мне и бледнело, как бы от любви, так что напоминало мне мою благороднейшую Даму (Беатриче), чье лицо было такого же цвета всегда".
Если "Милосердная Дама", "бледнея от любви" к Данте, напоминала ему Беатриче, то, значит, и эта его любила. Не потому ли "цвет жемчуга", color di perle, - бледность жемчуга, - главная для него и незабвенная прелесть в лице возлюбленной?
"Я не хочу говорить о смерти ее, потому что, говоря, я должен был бы хвалить себя", - если в этих словах один из двух ключей ко всему, то другой, может быть, здесь: тайна Данте и Беатриче - их любовь взаимная. А если так, то лишь при свете этой, неизвестной нам, Беатриче, мы могли бы увидеть - узнать и неизвестного Данте.
И много раз, глаза от книги подымая,
Бледнели мы, -
вспоминает Франческа да Римини о том, что ее погубило, "довело до рокового шага". Она "бледнеет" от любви. Здесь опять земная и подземная - сестра Небесной; темная - спутница Светлой, неразлучная с нею, как тень, не только в этом мире, но и в том. "Вечный Строитель мостов" - бог Любви, строит, человеком разрушенный, мост между землей и небом. В жизни Данте этот мост разрушил; но в смерти он построится снова, неразрушимый.
"…И часто, не будучи в силах плакать, чтобы облегчить слезами скорбь мою, я старался увидеть эту Милосердную Даму, одним только видом исторгавшую у меня слезы из глаз…" - "И начали глаза мои слишком услаждаться видом ее, и часто я мучился, потому что это мне казалось очень низким, vile assai… И я говорил глазам моим: "Проклятые! вы должны были бы плакать до смерти о той, кто умерла"".
Так же, как некогда с "Дамой Щита" изменял он живой Беатриче, - изменяет он теперь, с этой "Милосердной Дамой", и Беатриче умершей. Служит ему и эта "щитом", но в каком трусливом и жалком поединке с беззащитной - мертвой! "Дама Милосердная", donna pietosa, - уже одно это имя живой оскорбляет память умершей - бессмертной, как будто она была "немилосердной", - той, "кто жалости к нему не знала никогда".
"…Часто думал я об этой Даме, с чрезмерным услаждением, так: "Может быть, самим богом Любви послана мне эта благородная Дама, прекрасная и мудрая, для того, чтобы мне утешиться?" И сердце мое соглашалось на это… Но, едва согласившись, говорило: "Боже мой, что это за низость!" Так я боролся с самим собою". - "Но знал об этой борьбе только тот несчастный, который в себе ее чувствовал". - "И это было мне так тяжело, что я не мог вынести".
Кажется, именно к этим дням относится начало "Ада", - не в книге, видении, а в жизни, наяву.
Только что выйдя из "темного, дикого леса", selva selvaggia, где заблудился, -
столь горек был тот лес, что смерть немногим горше, -
встречает он Пантеру. Быстрая, легкая, ласковая, все забегает она вперед и заглядывает ему в глаза, преграждая путь, и он уж хочет вернуться назад. Но весеннее утро так нежно, солнце восходит так ясно, под знаком тех же звезд, что были на небе, в первый день творения, и "пестрая шкура" Пантеры так весела, что он уже почти перестает ее бояться.
Первые истолкователи Дантовых загадок уже разгадали, что эта "пестрая Пантера", Lonza a la gaetta pella, есть не что иное, как "сладострастная Похоть", Lussuria. - "Этому пороку он очень был предан", - вспоминает сын Данте, Пьетро Алигьери.
"В жизни этого чудесного поэта, при такой добродетели его… занимала очень большое место, не только в юности, но и в зрелые годы, плотская похоть", - подтверждает и Боккачио. Очень знаменательно, что прежде, чем окунуться в очистительные воды Леты на "Святой Горе Чистилища", Данте влагает в уста Бонаджьюнты, гражданина из Лукки, пророчество об одной из его соотечественниц, Джентукке, тогда еще маленькой девочке, в которую Данте влюбился, почти на старости лет (так, по истолкованию другого сына его, Джьякопо Алигьери).
- "Даруй мне. Господи, целомудрие - только не сейчас!" - мог бы молиться и грешный Данте, как св. Августин, боясь быть услышанным слишком скоро.
"Славу великих добродетелей своих омрачил он блудом", - вспомнит, лет через пять по смерти Данте, один из его благоговейных почитателей.
Кроме двух жен, земной и небесной, Джеммы и Беатриче, жизнеописатели Данте насчитывают до десяти возлюбленных, а сколько еще, может быть, несосчитанных!
"С девятилетнего возраста, - вспоминает он сам, -
…я уже любил и знал,
Как взнуздывает нас любовь и шпорит,
И как под ней мы плачем и смеемся.
Кто разумом с ней думает бороться,
Иль добродетелью, подобен тем,
Кто хочет грозовую тучу звоном
Колоколов прогнать…
В борьбе с любовью, воля человека
Свободною не будет никогда;
Вот почему совет в любви напрасен:
Кому в бока она вонзает шпоры,
Тот принужден за новым счастьем гнаться,
Каким бы ни было оно презренным".
В детстве, в отрочестве и, может быть, в ранней юности, любовь его невинна; но потом, смешиваясь с "похотью", делается все более грешною, и это продолжается "почти до конца жизни", по свидетельству Боккачио. - "Похотью сплошной была вся моя жизнь, libido sine ullo interstitio", - мог бы сказать великий грешник Данте, вместе с великим святым, Августином.
"Держит меня любовь, самовластная и страшная, такая лютая… что убивает во мне, или изгоняет, или связывает все, что ей противится… и господствует надо мной, лишенным всякой добродетели", - признается Данте, уже почти на пороге старости. Любит, полушутя, - и это хуже всего; играет с любовью, "плачет и смеется" вместе; бежит, издыхая, как загнанный конь под страшным всадником.
О кто поверил бы, что я в таком плену?
Этому, в самом деле, не поверит почти никто, и, чтобы оправдать его, люди изобретут одну из величайших глупостей, - будто бы все нечистые любви его - чистейшие "аллегории".
Здесь, в блуде, небо с землей, дух с плотью уже не борются; здесь "любовь", amore, смешивается с "похотью", lussuria, и бог Любви уже "строит мосты" не между землей и небом, а между землей и адом.
Может быть, самое страшное не то, что Данте изменяет Беатриче с одной из многих "девчонок", - Виолеттой, Лизеттой, Фиореттой, Парголлеттой, - не то, что он любит сегодня Беатриче, а завтра - "девчонку"; самое страшное, что он любит их обеих вместе; говорит Виолетте и всякой другой девчонке, в одно и то же время, почти то же и так же, как говорит Беатриче: