Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
Чтобы понять до конца, что значит для Наполеона всемирность, надо понять, что она у него не отвлеченная, а кровная, плотская; не то, что для него еще будет, а то, что в нем уже есть; надо понять, что Наполеон не человек с идеей всемирности, а уже всемирный человек, или, говоря языком Достоевского, "слишком ранний всечеловек". И в этом, как во многом другом, он - "существо, не имеющее себе подобного", по глубокому впечатлению госпожи де-Сталь.
Он современен не своему времени, а бесконечно далекому прошлому, когда "на всей земле был один язык и одно наречие" - одно человечество; или бесконечно далекому будущему, когда будет "одно стадо, один Пастырь". Он как бы иного творения тварь; слишком древен или слишком нов; допотопен или апокалипсичен.
Человек без отечества, но не по недостатку в себе чего-то, а по избытку. В юности он любил родную землю, Корсику, и хотел быть "патриотом", подражая корсиканскому герою, Паоли, или классическим героям Плутарха. Но это плохо удалось ему, и скоро соотечественники изгнали его, объявив "врагом отечества".
Он и сам в себе это чувствует и недоумевает; сам искренне и до конца жизни не знает, что он. "Я скорее итальянец или тосканец, чем корсиканец". - "Я непременно хотел быть французом. Когда меня называли "корсиканцем", это было для меня самым чувствительным из всех оскорблений". - "Один мэр, кажется, в Лионе, сказал мне, думая, что говорит комплимент: "Удивительно, что ваше величество, не будучи французом, так любит Францию и столько для нее сделало". Точно палкой он меня ударил".
"На каком бы языке ни говорил он, казалось, что этот язык ему не родной; он должен был насиловать его, чтобы выразить свою мысль". - "Когда произносил речи (по-французски), все замечали недостаток его произношения. Ему сочиняли их заранее, переписывали крупными буквами и учили его произносить слова; но, начиная говорить, он забывал урок и глухим голосом, едва открывая рот, читал по бумаге, с выговором еще более странным, чем иностранным, что производило тягостное впечатление: ухо и мысль неприятно поражались этим непреложным свидетельством его национальной чуждости".
Это и значит: человек без языка, без народа, без родины.
Любит ли он Францию? О, конечно, любит! Но даже такой проницательный человек, как Стендаль, ошибается, думая, что он любит ее, как отечество. Он и сам в этом ошибается: "Клянусь, все, что я делаю, я делаю только для Франции". - "В счастье, в горе, на полях сражений, в совете, на троне, в изгнании Франция была постоянным предметом всех моих мыслей и действий". - "Все для французского народа", - завещает он сыну. Но все ли он отдал ему сам?
Что такое "отечество"? Родная земля, отделенная от чужих земель границами. Но вся цель наполеоновских войн - бесконечно раздвинуть и, наконец, стереть границы Франции. "Когда Франция будет Европой, не будет Франции", - остерегают его. Но этого-то он и хочет: Франции не будет - будет мир.
"Какие чудесные войска!" - восхищался прусский маршал Меллендорф в 1807 году, на параде французских войск, в только что завоеванном Берлине. "Да, чудесные, - возразил Наполеон, - если бы только можно было сделать так, чтобы они забыли о своем отечестве".
"Он извратил природу французской армии до такой степени, что она утратила всякую национальную память", - вспоминает современница. "Маленький капрал", для своих солдат, больше Франции: где он, там и отечество. Армия Наполеона, так же как он сам, существо уже всемирное.
Он, впрочем, не всегда ошибается насчет своей любви к отечеству. "У меня одна страсть, одна любовница - Франция: я сплю с нею (je couche avec elle). Она мне никогда не изменяла; она расточает мне свою кровь и свое золото". Люди так не говорят о родине: она для них мать, а не любовница; не она им жертвует всем, а они - ей.
В лучшем случае Франция для него любовница, а в худшем - боевой конь, та чудесная кобылица, о которой говорит поэт. Бешеный всадник загонял ее до смерти.
Mourante, elle tomba sur un lit de mitraille
Et du coup te cassa les reins.
Пала она, издыхая, на ложе картечи,
И спину сломала тебе под собой.
И вот что всего удивительнее: если бы спросили издыхающую Францию, хотела бы ли она не иметь Наполеона, своего бешеного всадника, может быть, она ответила бы: "Нет, не хотела бы!" И в этом величие Франции.
Не корсиканец, не итальянец, не француз, а может быть, и не европеец.
Европа для него только путь в Азию. "Старая лавочка, нора для кротов - ваша Европа! Великие империи основываются и великие революции происходят только на Востоке, где живет шестьсот миллионов людей".
Тяга на Восток проходит сквозь всю его жизнь.
Молодой генерал Бонапарт в Египте, перед Сирийской кампанией, лежа целыми часами на полу, на огромных разостланных картах, мечтает о походе через Мессопотамию на Индию, по следам Александра Великого. Если бы мечта его исполнилась, то через сорок пять веков последний основатель всемирной монархии встретился бы с первым - вавилонским царем, Сарганисаром: путь у обоих один; только тот шел с Востока на Запад, а этот - с Запада на Восток.
"Я вхожу в Константинополь с несметною армией, низвергаю турецкое владычество и основываю великую империю на Востоке, которая обессмертит меня в грядущих веках", - мечтает он, гуляя по вечерам на морском берегу у Сэн-Жан-д'Акра.
"Если бы Акр был взят, французская армия кинулась бы на Дамаск и Алеппо и в одно мгновенье была бы на Ефрате… Шестьсот тысяч человек (христиан) присоединились бы к нам, и как знать, что бы из этого вышло? Я дошел бы до Константинополя, до Индии; я изменил бы лицо мира", - мечтает он уже на Св. Елене.
Только что захватив власть, после 18 Брюмера, предлагает императору Павлу I поход на Индию, и потом, на высоте величия, после Тильзита, - Александру I.
"Этот длинный путь есть в конце концов путь в Индию, - говорит в 1811-м, за несколько месяцев до Русской кампании. - Александр (Македонский), чтобы достигнуть Ганга, отправляется также издалека, как я из Москвы… С крайнего конца Европы мне нужно зайти в тыл Азии, чтобы настигнуть Англию (в Индии)… Это предприятие, конечно, гигантское, но возможное в XIX веке".
В императорском обозе, шедшем на Москву, был особый фургон с коронационным убором - мечом, диадемой и порфирой: говорили, что Наполеон коронуется вторично в священном городе Дели, на берегу Ганга, императором Востока и Запада.
Накануне Бородина он получает из Парижа портрет сына-наследника: полулежа в колыбели, мальчик держит в руках игрушку - императорский скипетр, увенчанный земным глобусом.
В 1811 году император посылает морскому министру Декрэ к исполнению проект о постройке, в течение трех лет, двух флотов - Океанского и Средиземного; база для первого - Ирландия, для второго - Египет и Сицилия; предполагаются экспедиции на мыс Доброй Надежды, в Суринам, Мартинику и другие заокеанские страны; флоты распределяются в обоих полушариях, чтобы утвердить мировое владычество не только над Европой и Азией, но и надо всем земным шаром. "Через пять лет я буду владыкою мира", - говорил он в том же 1811 году.
"Император сошел с ума, окончательно сошел с ума!" - ужасался Декрэ. Это в самом деле похоже на сумасшествие. Никогда никто из людей, ни Саргон, ни Александр, ни Цезарь, не думал так страшно ясно, страшно близко о мировом владычестве.