Мережковский Дмитрий Сергееевич - Наполеон стр 6.

"Вопреки всем своим ужасам, революция была истинной причиной нашего нравственного обновленья: так самый смрадный навоз производит самые благородные растенья. Люди могут задержать, подавить на время это восходящее движение, но убить его не могут". - "Ничто не разрушит и не изгладит великих начал Революции; эти великие и прекрасные истины останутся вечными: такою славою мы их озарили, такими окружили чудесами… Они уже бессмертны. Они живут в Великобритании, озаряют Америку; сделались народным достоянием Франции: вот трехсвечник, с которым воссияет свет мира… Истины эти будут религией всех народов, и, что бы ни говорили, эта памятная эра будет связана со мною, потому что я поднял светоч ее, осветил ее начала, и теперь гоненья сделали меня навсегда ее Мессиею. Друзья и враги мои скажут, что я был первым солдатом революции, ее великим вождем. И, когда меня не будет, я все еще останусь для народов звездой их прав, и имя мое будет их боевым кличем, надеждой в борьбе".

По слову Пушкина:

Он миру вечную свободу
Из мрака ссылки завещал.

Так ли это, что завещал он миру свободу и рабство?

Хаос революции, отменяя низший космос, прикасается, в одной исходной точке своей, к космосу высшему; на одно мгновенье вспыхивает над полузвериным, полубожеским лицом революции огненный язык - "трижды светящий свет", "Das dreimal glühende Licht". Свобода, Равенство, Братство - Сын, Отец, Дух. Но мгновенье проходит, свет потухает, и третий член - Братство, синтез Свободы и Равенства - выпадает из трехчленной диалектики: вместо Братства - братоубийство, стук ножа на гильотине: "Братство или смерть".

Остается тезис и антитезис - Свобода и Равенство - в неразрешимой антиномии: свобода в анархии или равенство в рабстве; власть одного над всеми или всех над одним; уничтожение общества в хаосе или уничтожение личности в проклятом космосе.

Эту антиномию Наполеон, может быть, смутно чувствовал, но не разрешил ее, а только устранил, пожертвовал свободой равенству.

"Лучше нарушить свободу, чем равенство. Это страсть века, а я хочу быть сыном века". - "Равенство, только равенство, - таков соединяющий лозунг между ним и революцией". - "Я хотел ввести систему всеобщего равенства". - "Мое главное правило: открытая дорога талантам, без различия рождений и состояний. Вот за эту-то систему равенства и ненавидит меня ваша (английская) олигархия". - "Свобода - потребность немногих, избранных… Ее можно стеснять безнаказанно, а равенство любезно большинству".

Он ошибся; стеснил свободу не безнаказно; она отомстила ему вечною тюрьмою - Св. Еленою. Не только немногие, "избранные" отшатнулись от него, восстали на него за свободу, но и целые народы.

"Торгашеская" Англия, как он ее называл, оказалась защитницею мировой свободы.

Получилась роковая для него схема: смертный поединок между Англией - морем - свободой, с одной стороны, и Наполеоном - сушей - равенством, с другой: между тезисом и антитезисом; а синтез выпал: всемирное братство народов - "вся земная суша, окруженная морями, новый остров Атлантида, потерянный и возвращенный рай", - не удалось.

Кажется, он и сам сознает, говоря языком человеческим, для него недостаточным, "вину" свою перед свободой.

"Клянусь, если я не даю Франции больше свободы, то потому только, что думаю, что это для нее полезнее". - "Мой деспотизм. Но историк докажет, что диктатура была необходима, что своеволье, анархия, великие беспорядки стояли еще при дверях". - "Я мог быть только коронованным Вашингтоном, в сонме побежденных царей… Но этого нельзя было достигнуть иначе как через всемирную диктатуру; я к ней и шел. В чем же мое преступление". И за два дня до смерти, уже почти в бреду, в такую минуту, когда люди не лгут: "Я освятил все начала (революции); я перелил их в мои законы, в мои дела… К несчастью, обстоятельства были суровы, принуждая и меня быть суровым, в ожидании лучших времен… Но подошли неудачи, я не мог ослабить лука, и Франция была лишена свободных учреждений, которые я предназначал для нее".

Чтобы Наполеон, при каких бы то ни было обстоятельствах, сделался Вашингтоном, мало вероятно. Но, может быть, вина его перед свободой все-таки меньше, чем это казалось его современникам.

Свобода и равенство - два явления одной силы, свет и тепло одного солнца. Истинного равенства нет без свободы, хотя бы только без искры ее, а Наполеонова "открытая дорога талантам", основа современной демократии, - истинное равенство. Люди вообще не выносят большой меры свободы, но и совсем без нее жить не могут. Очень малая мера ее дана в Наполеоновом Кодексе, но зато так надежно и крепко, что всей европейской цивилизации надо рушиться, чтобы она была отнята у людей.

Демократия - плохонький рай; но кто побывал в аду - знает, что лучше ада и плохонький рай и что малая свобода демократии по сравнению с абсолютным рабством коммунизма тоже свежесть весеннего утра, по сравнению с ледяным крутом Дантова ада или холодом междупланетных пространств.

Может быть, сейчас русские люди, побывавшие в аду коммунизма, знают о Наполеоне то, чего европейцы не знают и чего нельзя узнать из сорока тысяч книг.

"Мне надо было победить в Москве". - "Без этого пожара (Москвы) я бы достиг всего".

1812–1917. В том году началось, кончилось в этом; может быть, без того не было бы и этого. "Я объявил бы свободу крепостных в России". Если бы он это сделал, - может быть, не было бы русской революции, русского ада.

Кто поджег Москву? Русские "Сыны отечества"? Нет, выпущенные из тюрем воры, убийцы и разбойник. "Люди с дьявольскими лицами в бушующем пламени - настоящий образ ада", - вспоминает Сегюр.

"Какие люди! Какие люди! Это скифы!" - повторял Наполеон в вещем ужасе. Скифы "с раскосыми и жадными глазами", готовы кинуться на Рим, как волки на падаль. Наполеон это знал - он один из всех европейцев.

Померкни, Солнце Аустерлица.
Пылай, великая Москва!

Москва запылала, и совершились пророчества.

"Какое несчастье мое паденье. Я завязал мех ветров, а вражий штык опять его проткнул. Я мог бы идти спокойно к обновлению мира, а теперь оно совершится только в бурях. Может быть, достаточно будет искры, чтобы вспыхнул мировой пожар". Зарево этого пожара он и увидел в Москве.

"Русские суть варвары, у которых нет отечества и которым все страны кажутся лучше той, где они родились".

"Вспомнят обо мне, когда русские варвары овладеют Европой, что не случилось бы без вас, господа англичане". Мы теперь сказали бы: "Без вас, господа европейцы".

"Будете плакать обо мне кровавыми слезами"! - "Франция больше нуждалась во мне, чем я в ней". Эти слова Наполеона для Франции все еще загадка, но не для России.

К русским он был не совсем справедлив: не все они "варвары"; есть среди них и такие, которые любят Европу и знают ее, может быть, лучше самих европейцев.

Вот и сейчас видят русские то, чего европейцы не видят: страшно высоко над ними, - по этой высоте мы можем судить, в какую мы сошли низину, в какую пропасть сползли, - страшно высоко над нами, по горам Запада, едет Всадник, четко чернея на небе, красном от зарева. Кто он? Как не узнать.

На нем треугольная шляпа
И серый походный сюртук.