Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
"Наполеон необъясним; самый необъяснимый из людей, потому что он прежде и больше всего прообраз Того, Кто должен прийти и Кто, может быть, уже недалеко; прообраз и предтеча, совсем близкий к нам". - "Кто из нас, французов или даже иностранцев конца XIX века, не чувствовал безмерной печали в развязке несравненной Эпопеи? Кого из обладающих только атомом души не угнетала мысль о падении, воистину, слишком внезапном, великой Империи с ее Вождем? Не угнетало воспоминание, что еще только вчера люди, казалось, были на высочайшей вершине человечества и, благодаря одному лишь присутствию этого Чудесного, Возлюбленного, Ужасного, какого никогда не было в мире, могли считать себя, как первые люди в раю, владыками всего, что создал Бог под небом, и что сейчас после этого надо было снова упасть в старую грязь Бурбонов?"
Потерянный и возвращенный рай - вот покров Наполеонова мифа над мистерией; вот где душа народа соприкоснулась с душой героя.
"Бред сумасшедшего или лубочная картинка", - может быть, решил бы Тэн о книге Блуа, и был бы неправ. Не бывает ли, не была ли от 1793 до 1815-го "психология масс" похожа на "бред сумасшедшего" и "лубочная картинка" не драгоценный ли документ для историка?
Тем-то и драгоценен Блуа, что продолжает в душе своей Наполеонову "психологию масс", воскрешает Наполеонов миф. Когда он говорит о "своем Императоре", на глазах у него блестят такие же слезы, как у старых усачей-гренадеров Великой Армии; тем-то он и драгоценен, что доказывает, что Наполеон все еще жив, в душе французов, в душе Франции, и, может быть, даже сейчас живее, чем когда-либо; что все еще из-под сорока тысяч книг - могильных камней - встает Неизвестный Солдат:
Из гроба встает Император.
"И то важно знать не одним французам, но и всем европейцам, потому что Герой может им всем понадобиться: "будете плакать обо мне кровавыми слезами"!"
Блуа считает себя "добрым католиком", а добрые католики считают его злейшим еретиком. Но нет никакого сомнения, что он христианин, или, по крайней мере, хочет быть христианином. Но иногда и христианину трудно решить, молится ли Блуа или кощунствует. Во всяком случае, он слишком легко и смело решает, что Наполеон есть "предтеча Того, Кто должен прийти". - Кого именно, остается неясным, но, кажется, - Параклета, нового Адама, который возвратит ветхому Адаму, человечеству, потерянный рай. Слишком легко и безболезненно решает он: "Я не могу себе представить рая без моего Императора". Наполеон в раю, рядом с Жанною д'Арк - это не только для "добрых католиков" - не доказанное, а подлежащее доказательству. В том-то и вопрос, как соединить Жанну д'Арк с Наполеоном в раю.
Трудно также решить, молится ли Блуа или кощунствует, когда говорит: "Глянул Бог в кровавое зеркало войны, и оно отразило Ему лицо Наполеона. Бог любит его, как свой собственный образ; любит этого Насильника, так же как Своих кротчайших Апостолов, Мучеников, Исповедников".
Да, может быть, это и кощунство; но, прежде чем решать, вспомним: "Я топтал точило один, и из народов никого не было со Мною; и Я топтал их во гневе Моем и попирал их в ярости Моей; кровь их брызгала на ризы Мои, и Я запятнал все одеянье Свое" (Ис. 63.3).
Вот почему и кротчайший из апостолов помнит, что "страшно впасть в руки Бога живого". Если бы и мы этого не забывали, то, может быть, не отразился бы в наши дни лик Божий в кровавом зеркале войны так ужасно, как еще никогда.
Во всяком случае, нельзя делать, как это делает Тэн, одного Наполеона ответственным за 2 000 000 людей, погибших в войнах его. Получив в наследство от Революции войну Франции с легитимной Европой, он не мог бы ее прекратить, если бы даже хотел. Когда он говорит: "Будь я побежден под Маренго, 1814 и 1815 годы наступили бы тогда же", он прав. Язву гражданской войны он исцелил на теле, может быть, не только Франции, но и всей Европы, а мы теперь знаем по опыту, насколько гражданская война ужаснее международной. Наполеоновские войны - детская игра по сравнению с великой международной и русской гражданской войной, в которой убито 15 миллионов, 30 - погибло от эпидемий, 5 - от голода. И этому нисколько не помешало, а может быть и помогло, то, что Наполеона среди, нас не было.
Как бы то ни было, Блуа, несомненно, прав в одном: история Наполеона или навсегда останется "самою темною из всех историй", или осветится светом христианства, потому что Наполеонов миф все еще близок в душе народа к христианской мистерии, а к душе героя нет иного пути, как через душу народа. Это значит, что последним судом будут судить Наполеона не "адвокаты-идеологи", авторы сорока тысяч книг, не те, кто говорит, а тот, кто молчит, - народ.
Что же думает народ о Наполеоне? Это трудно узнать не только потому, что народ молчит, но и потому, что мысли его слишком далеки от наших.
Народ называет Наполеона просто "Человеком", "l'Homme", как будто желая этим сказать, что он больше других людей исполнил меру человечества; и еще - "маленьким капралом", давая тем понять, что он простым людям свой брат. И с этим герой соглашается: "Я слыл страшным человеком только в ваших гостиных, среди офицеров и, может быть, генералов, но отнюдь не среди нижних чинов: у них был верный инстинкт правды и сочувствия; они знали, что я их заступник и никому в обиду не дам". - "Народные струны отвечают моим; я вышел из народа, и мой голос действует на него. Взгляните на этих новобранцев, крестьянских детей: я им не льстил; я был с ними суров, а они все-таки шли за мной, кричали мне: "Виват император!" Это потому, что у меня с ними одна природа".
Да, люди шли за ним, как за одним человеком вот уже две тысячи лет; шли через моря и реки, через горы и степи, от Пирамид до Москвы; пошли бы и дальше, до края земли, если бы он их повел; шли, терпя несказанные муки, жажду, голод, холод, зной, болезни, раны, смерть, - и были счастливы. И он это знал: "Как ни велико было мое материальное могущество, духовное - было еще больше: оно доходило до магии".
Когда он говорит в огне сражения: "Солдаты, мне нужна ваша жизнь, и вы должны мне ею пожертвовать", люди знают, что должны. "Никогда никому солдаты не служили так верно, как мне. С последней каплей крови, вытекавшей из их жил, они кричали: "Виват император!"
За человеческую память не было такого ужаса, как гибель шестисоттысячной Великой Армии в русском походе 1812 года. Наполеон знал, знала вся армия, что не пожар Москвы, не мороз, не измена союзников виноваты в этой гибели, а он, он один. Что же, возмущалась, роптала? Нет, только старые усачи-гренадеры тихонько ворчали, а все-таки шли, теперь уже не за ним, а рядом с ним, потому что он шел среди них пешком, по снегу, с палкой в руках. "На Березине оставалась только тень Великой Армии; но он все еще был в ней тем же, что надежда в сердце человека". Идучи рядом с солдатами, ничего не боялся от них, говорил с ними ласково, и они отвечали ему так же. "Скорее обратили бы оружие на себя, чем на него". - "Падали и умирали у ног его, но и в предсмертном бреду не роптали на него, а молились".
Франция содрогнулась от ужаса, когда получила 29-й бюллетень о гибели Великой Армии. В конце его было сказано: "Здравие его величества никогда не было в лучшем состоянии". - "Семьи, осушите слезы: Наполеон здоров!" - горько смеялся Шатобриан. А простые люди плакали, когда Наполеон, вернувшись в Париж, говорил им перед новым набором: "Вы меня избрали, я дело ваших рук, вы должны меня защищать!"
В кампании 1812-го погибло 300 000 человек, а новый набор объявлен в 180 000. Только очень молодые люди попали в него: старших давно уже забрали. "Эти храбрые дети жаждут славы: ни направо, ни налево не смотрят, а всегда вперед", - восхищался ими маршал Ней; восхищался ими и Наполеон: "Храбрость из них так и брызжет!"
Когда же и эти погибли под Лейпцигом, пришлось забирать на 1814-й уже совсем молоденьких мальчиков безусых, похожих на девочек, - "Мари-Луиз". Многие из них и ружья зарядить не умели. Но в несколько дней похода доросли до старых солдат 96-го, победителей мира.
Что говорит один современник о триумфальном шествии Наполеона с Эльбы в Париж, можно бы сказать о всей его жизни: "Шествие человеческих множеств за ним, как огненный след метеора в ночи".