Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
Как бы числовым строем устрояет он и хаос революции, геометрической мерой умеряет его. "Я ввел всюду одинаковую простоту, ибо все, что добро, все, что красота, есть плод простого и единого замысла". Эта простота - красота совершенная - как бы солнечный божеский круг, вписанный в человеческий "квадрат" гения.
И рядом с Аполлоновой мерой - безмерность Дионисова. Великое - прекрасное борется в нем с безмерным - чудовищным. "Границы человеческие были в нем превзойдены, - говорит Сегюр о кампании 12-го года. - Гений его, желая подняться над временем и пространством, как бы изнемогает в пустоте. Сколь ни велика была мера его, он ее нарушил".
Это безмерное, напоминающее зодчество атлантов, титаническое в замыслах его так пугает бедного Декрэ: "Император сошел с ума, окончательно сошел с ума! Вот помяните слово мое: он когда-нибудь отправит нас всех к черту, и все это кончится ужасной катастрофой". Или, как сам Наполеон говорит: "Невозможность есть только пугало робких, убежище трусов". Тут уже в самом деле безмерное похоже на безумное; тут геометрия трех измерений - только путь к четвертому; квадрат человеческого гения становится основанием божественной пирамиды, заостряющейся в одно острие, в одну точку: "я - Бог".
Впрочем, и эту титаническую безмерность он в конце концов побеждает божественной мерой, но уже в ином порядке, - в жертве.
И в воле его, как в уме, - то же соединение противоположностей, тот же квадрат гения.
Мир и война. Работник и Вождь - таковы два "противных - согласных" лица этой воли. На войне - внезапные, как молния, разряды ее, а в мире - медленное усилье - капля, точащая камень.
Трудно решить, какое из двух слов лучше выражает волю его, - это, военное: "Надо ставить на карту все за все", или то, рабочее: "Рад бы отдохнуть, да запрягли вола, - паши!" Трудно решить, где он больше герой - в величье побед или в смирении труда; в огне сражений, когда летит подобно орлам своих знамен, или в затишье работы, когда влачится, как медленный вол.
"Работа - моя стихия; я создан для нее. Меру моих ног, меру моих глаз я знаю; но меры моей работы я никогда не мог узнать". - "Я всегда работаю: за обедом, в театре; просыпаюсь ночью, чтобы работать. Я сегодня встал в два часа ночи, сел на диван у камина, чтобы просмотреть военные отчеты, поданные мне накануне вечером; нашел в них двадцать ошибок и поутру отослал о них замечания министру; тот сейчас исправляет их в своей канцелярии".
Трижды в месяц подаются ему отчеты министерства финансов, целые книги в восьмую долю листа, наполненные столбцами цифр, и он проверяет их так тщательно, что находит ошибки в несколько сантимов. Каждые две-три недели просматривает отчеты военного министерства, составленные тоже в виде книжек: номерные, послужные, дивизионные, корпусные, артиллерийские, пехотные, инженерные, рекрутские, иностранных армий и проч., и проч. Он читает их жадно: "В чтении военного отчета я нахожу больше удовольствия, чем молодая девушка - в чтении романа". Иногда восхищается: "Этот отчет так хорошо составлен, что читается, как прекрасная поэма!"
И все это складывается в уме его правильно, по отделениям, как мед в сотовых ячейках, или прозаичнее, - он любит прозу, - как "дела в ящиках конторского шкафа". - "Если я хочу кончить одно дело, я закрываю тот ящик, где оно лежит, и открываю другой, так что дела никогда не смешиваются, не затрудняют и не утомляют меня. А когда я хочу спать, я закрываю все ящики, и тотчас засыпаю".
Люди слабы, потому что рассеянны; гений есть внимание, а внимание - воля ума. Наполеон обладает этою умственной волей в высшей степени. "Сила и постоянство внимания - вот что отличает ум Бонапарта, - замечает член Государственного Совета Редерер. - Он может заниматься по восемнадцати часов одной и той же работой или различными, и при этом я никогда не видел, чтобы ум его ослабевал или утрачивал гибкость даже в телесной усталости, в самом крайнем напряжении физических сил, даже в гневе; я никогда не видел, чтобы одно дело отвлекало его от другого. Не было человека более поглощенного тем, что он делал сейчас". - "Изумительна гибкость ума его, которая позволяет ему переносить мгновенно все свои способности, все свои душевные силы и сосредоточивать их на том, что в данную минуту требует внимания, все равно, мошка это или слон, отдельный человек или целая армия. Пока он чем-нибудь занят, все остальное для него не существует: это своего рода охота, от которой ничто не может его отвлечь".
Люди устают, но не боги и не вечные силы природы; так же неутомим и он.
"Сотрудники его изнемогают и падают под бременем, которое он взваливает на них и которое сам несет, не чувствуя тяжести". - "Будучи Консулом, он иногда председательствовал на частных собраниях секций министерства внутренних дел, от десяти часов вечера до пяти утра". - "Нередко в Сэн-Клу он задерживал членов Государственного Совета от десяти часов утра до пяти вечера, с перерывом в четверть часа, и, в конце заседания, казался не более усталым, чем в начале". - "Я мог рассуждать о каком-нибудь деле в течение восьми часов и затем перейти к другому, с такою же свежестью ума, как вначале. Еще теперь (на Св. Елене) я мог бы диктовать двенадцать часов подряд". - "Он работает по пятнадцати часов, без еды, без отдыха".
"Однажды, во время консульства, в одном административном совещании, военный министр заснул; несколько других членов едва держались на стульях. "Ну-ка, просыпайтесь, просыпайтесь, граждане! - воскликнул Бонапарт. - Только два часа ночи. Надо зарабатывать жалованье, которое нам платит французский народ"".
За семьдесят два дня последней Французской кампании люди не понимали, когда он находил время спать и есть.
После страшного Лейпцигского разгрома, 2 ноября 1813-го, выезжает из Майнца, а на следующий день, 3-го, поздно вечером, выходит из кареты на Тюльерийском дворе: от Майнца до Парижа проскакал, нигде не останавливаясь. "Когда он вышел из кареты, ноги у него так затекли, что он едва стоял на них, и лица на нем не было от усталости. Но, наскоро обняв жену и сына, проводит весь остаток ночи с министрами, выслушивая их доклады, диктуя и отдавая распоряжения. Отпускает их в шесть утра, приказав министру финансов возвратиться в полдень: "Захватите, Годэн, отчеты по казначейству, нам нужно над ними поработать вместе как следует". В эти дни секретарь Наполеона, барон Фейн, говорил графу Лавалетту: "Император ложится в одиннадцать вечера, встает в три часа утра и работает до ночи, не отдыхая ни минуты. Надо, чтобы это кончилось, иначе он себя доконает, и меня с собою"".
"За три года (консульства) он больше управлял, чем короли за сто лет", - говорит Редерер. "Безмерно то, что я сделал, а то, что я замышлял сделать, еще безмернее", - говорит он сам.