Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
Вот один из лучших портретов его, сделанный когда-то почти влюбленной в него, а потом вдруг испугавшейся и возненавидевшей его женщиной. "Бонапарт - небольшого роста, не очень строен: туловище его слишком длинно. Волосы темно-каштановые, глаза серо-голубые; цвет лица, сначала, при юношеской худобе, желтый, а потом, с летами, белый, матовый, без всякого румянца. Черты его прекрасны, напоминают античные медали. Рот, немного плоский, становится приятным, когда он улыбается; подбородок немного короток, нижняя челюсть тяжела и квадратна. Ноги и руки изящны; он гордится ими. Глаза, обыкновенно тусклые, придают лицу, когда оно спокойно, выражение меланхолическое, задумчивое; когда же он сердится, взгляд их становится внезапно суровым и грозящим. Улыбка ему очень идет, делает его вдруг совсем добрым и молодым; трудно ему тогда противостоять, так он весь хорошеет и преображается".
Но и этот лучший портрет - только пепел, вместо огня. Здесь нет самого главного - того, от чего бесстрашный генерал Вандам, "каждый раз, подходя к Наполеону, готов был дрожать, как ребенок", и что могло его заставить "пролезть сквозь игольное ушко, чтобы броситься в огонь" за императора. Это гораздо лучше передано в простодушных словах одного бельгийского крестьянина, Наполеонова проводника на Ватерлооском поле. Когда его спросили, как показался ему император, он ответил коротко и странно: "Если бы даже лицо его было циферблатом часов, - духу не хватило бы взглянуть, который час. Son visage aurait été un cadran d'horloge qu'on n'edurait pas osé regarder l'heure".
A вот что-то еще более странное.
Много думали древние о мужеженской природе богов: даже в таком мужественном боге, как Аполлон Пифийский, просвечивает женственность, а в Дионисе, страдающем боге-сыне мистерий, достигает она своего апогея. Чтобы укротить титаническое буйство первых людей, андрогинов, боги, по мифу Платона, разрубают каждого из них пополам, на мужчину и женщину, "подобно тому как яйца, когда солят их впрок, режут волосом на две половины" ("Пир"); и, хотя об этом не сказано в мифе, невольно приходит на мысль, не связан ли и титанизм атлантов с их мужеженской природой.
"У него (Наполеона) полнота не нашего пола", - замечает Лас Каз, сам не подозревая, каких таинственных глубин касается здесь в существе Наполеона. Женственность у этого самого мужественного из людей иногда внезапно проступает не только в теле, но и в духе. "Он слабее и чувствительнее, чем думают", - замечает очень хорошо знавшая эти женские черты его императрица Жозефина. "Часто хвалили силу моего характера, - вспоминает он сам, - но я был мокрая курица, особенно с родными, и они это отлично знали; когда у меня проходила первая вспышка гнева, их упрямство и настойчивость всегда побеждали, так что, в конце концов, они делали со мной все, что хотели". Он часто и легко плачет, как женщина; от внезапно находящей дурноты надо его отпаивать сахарной водой с флердоранжем, как настоящую маркизу XVIII века.
"Посмотрите-ка, доктор, - говорит он однажды на Св. Елене доктору Антоммарки, выходя к нему, совсем голый, после утреннего обтирания одеколоном, - посмотрите, какие прекрасные руки, какие округленные груди, какая белая кожа, совсем гладкая, без волоска… Этакой груди могла бы позавидовать любая красавица!"
Если бы кто-нибудь сказал ему, что величайшая и страшнейшая из всех его мыслей - сделаться, подобно Александру Великому, "вторым Дионисом", завоевателем Индии, самым женственным из всех богов, - что эта мысль как-то мистически связана в нем с "полнотой не нашего пола", он, разумеется, ничего не понял бы и рассмеялся. Но, может быть, не до смеху было бы тому старому австрийцу, который хорошо знал все его "штуки", всю его "магию", если бы он услышал такой анекдот. "Как тебе понравилась новая императрица?" - спросили одного приезжего из провинции лакея, только что смотревшего на парадный, в золоченой восьмистекольной карете, выезд императрицы Марии-Луизы. "Очень хороша, очень! - ответил тот с умилением. - И какая добрая! Старую гувернантку свою взяла с собой в карету!" Что это за "гувернантка", поняли только тогда, когда он объяснил, что у нее полное, очень бледное лицо и малиновый бархатный ток с большими белыми перьями - церемониальная шляпа самого императора: это был он.
Надо вообразить у этой "старой гувернантки" глаза колдуна, "пронзающие голову", на таком лице, что, "если бы оно было даже циферблатом часов, духу не хватило бы взглянуть, который час", чтобы понять страх бедного австрийца: "вот еще одна из его штук: проклятый колдун, оборотень, - обернулся женщиной".
Что же это такое, в конце концов, - "чудо" или "чудовище"? Что это за существо в Наполеоне, "не имеющее себе подобного", - божественное или демоническое, злое или доброе?
Ницше, может быть, ответил бы почти так же, как отвечает г-жа де-Сталь: ни злое, ни доброе, а по ту сторону зла и добра. Но такой ответ слишком уклончив: ведь и "по ту сторону" человеческого добра и зла есть иное, "сверхчеловеческое", божественное. Кроме наших скудных нравственных мер, деревянных аршинов, есть "золотая трость", которою Ангел Апокалипсиса измеряет стены Града Божьего - "мерою человеческою, какова мера и Ангела". Вот по этой-то мере, что такое Наполеон?
Нам это очень важно знать, потому что если он, все-таки наш последний герой, - "чудовище", то что же мы сами? Ибо каков Герой, Человек, таково и человечество.
"У Бонапарта врожденная злая природа, врожденный вкус к злу как в больших делах, так и в малых". - "Кажется, всякое великодушное мужество чуждо ему". - "Этот человек был убийца всякой добродетели", - говорит о нем та же влюбленная в него и ненавидящая г-жа Ремюза.
"Наполеон не только не был зол, но был естественно добр", - говорит человек, сам очень добрый н простой, просто любящий Наполеона, последний секретарь его, барон Фейн. Это подтверждает и первый секретарь, школьный товарищ его, Буррьенн, человек недобрый и лично против Наполеона озлобленный: "Я, кажется, достаточно строго сужу его, чтобы мне поверили на слово, - и вот я говорю: вне политики он был чувствителен, добр и жалостлив". Подтверждает это и русский император Александр I в 1810-м, бывший друг, будущий враг Наполеона: "Его не знают и судят слишком строго, может быть, даже несправедливо… Когда я его лучше узнал, я понял, что он человек добрый".
"О Наполеон, в тебе нет ничего современного, ты весь из Плутарха!" - воскликнул однажды, взглянув на девятнадцатилетнего Буонапарте, старый корсиканский герой, Паоли. "Весь из Плутарха"- значит весь из древней бронзы или мрамора, совершенный герой, человек совершенной добродетели. И тот же Паоли восклицает, через несколько лет, когда львенок выпустил когти: "Видите этого маленького человека? Два Мария в нем и один Сулла!" Это значит: два разбойника и один узурпатор.
Да, по словам и даже по безмолвным чувствам людей, трудно судить о добре и зле в Наполеоне. "Все меня любили и все ненавидели". Слишком ослепительно скрещиваются на лице его лучи любви и ненависти.