Всего за 51.9 руб. Купить полную версию
"Цивилизация всегда ему немного личный враг", - говорил о Наполеоне Талейран. Только снаружи - "немного", а внутри, может быть, и очень много.
Всякая цивилизация, а особенно европейская, есть "условность", "пристойность", "хорошее воспитание". "Как жаль, что такой великий человек так дурно воспитан!" - ответил ему однажды Талейран, конечно за глаза, на его площадное ругательство."Ему недостает воспитания и хороших манер, - говорит г-жа Ремюза, Талейранова наперсница. - Он не умеет ни войти, ни выйти из комнаты, ни поклониться, ни встать, ни сесть. Все его движенья резки и угловаты; манера говорить - тоже… Вообще, всякое постоянное правило для него невыносимо стеснительно; всякая вольность нравится ему, как победа; он никогда ничему не хотел подчиняться, ни даже грамматике. Ни даже одежде: сам не умеет одеваться; камердинер одевает его, как ребенка, но, раздеваясь ночью, он нетерпеливо срывает с себя и бросает одежду на пол, как непривычную и ненужную тяжесть; естественное состояние тела его - древняя, целомудренная и нестыдящаяся нагота".
Цивилизация есть "хороший вкус". "А-а, хороший вкус, вот еще одно из тех классических словечек, которых я не признаю!" - "Хороший вкус - ваш личный враг. Если бы вы могли от него отделаться пушками, его бы уже давно не существовало", - говорит ему Талейран. Талейрану кажется, что Наполеон не умеет быть "цивилизованным"; но, может быть, он этого вовсе и не хочет. "Вы, сударь, навоз в шелковом мешке!"- сказал он однажды Талейрану. Но, может быть, и вся европейская "цивилизация" для Наполеона такой же "навоз". "Проходя мимо всей этой нелепости, мне иногда хочется просто-напросто взять все за хвост и стряхнуть к черту!" - мог бы и он сказать, как Раскольников.
"Вольный полет в пространстве - вот что нужно для таких крыльев. Он здесь умрет; ему надо уехать отсюда", - замечает одна современница перед самым отъездом его в Египет. Он и сам понимает, что ему надо бежать: "Этот Париж давит меня, как свинцовый плащ". Не только Париж, но и вся европейская цивилизация.
Вот отчего тяга его на Восток. "В Египте я чувствовал себя освобожденным от пут стеснительной цивилизации… Это было лучшее время моей жизни, потому что самое идеальное. Но судьба - решила иначе… Я должен был вернуться в действительность социального порядка". В европейскую цивилизацию - "шелковый мешок с навозом".
Вот почему он любит войну. "Война - естественное состояние, état naturel" - оголение, освобождение от "свинцового плаща" цивилизации.
Вот почему он любит и революцию, - ненавидит, убивает ее, а все-таки любит. "Марат… я его люблю, потому что он искренен. Он всегда говорит, что думает. Это характер. Он один борется против всех".
Обуздатель, устроитель революционного хаоса, он чувствует в себе самом бушующий хаос, может быть, больший, чем революция, и величайший подвиг его в том, что он обуздал не только тот, внешний, но и тот, внутренний, хаос - "ужас Горгоны". Сам бы он, впрочем, не спасся от него. Мать-Земля спасла его, а может быть, и Матерь Небесная.
Что же значит "ненависть его к цивилизации"? Куда он из нее стремится? В "естественное состояние", - так ему казалось в юности, когда он увлекался Руссо. Но он был слишком умен и трезв для таких увлечений: Жан-Жакова дурь скоро с него соскочила. "Мне особенно опротивел Руссо, когда я увидел Восток: дикий человек - собака".
Но если не в "дикость", то куда же? В иную цивилизацию или, точнее, в иной всемирно-исторический, а может быть и космический, век - зон; из нашего, "лунного", - в "солнечный". Что же это за "солнечный век"?
Ах, две души живут в моей груди!
Может быть, мы все еще не понимаем как следует трагическое значение для нас этих двух душ.
Две души - два сознания: бодрствующее, дневное, поверхностное и ночное, спящее, глубокое. Первое - движется, по закону тождества, в силлогизмах, в индукциях, и, доведенное до крайности, дает всему строению культуры тот мертвый, "механический" облик, который нам так хорошо знаком; второе движется, по законам какой-то неведомой нам логики, в прозреньях, ясновиденьях, интуициях и дает культуре облик живой, органический, или, как сказали бы древние, "магический".
"Магия", "теургия" - эти слова давно потеряли для нас свой реальный смысл. Чтобы напомнить его, мы могли бы только указать на такую слабую и грубую аналогию, как "животный инстинкт". Муравьи, на берегу реки, знают, где надо строить муравейник, чтобы не залило водой половодья! Ласточки знают, куда нужно лететь, чтобы попасть в прошлогоднее гнездо, за две тысячи верст. И это знание, не менее достоверное, чем то, которое мы получаем путем индукций и силлогизмов, кажется нам "чудесным", "магическим". Мы могли бы указать и на менее грубую, но еще более слабую аналогию гениальных прозрений, интуиции в научном и художественном творчестве, которые ведь тоже не по лестнице силлогизмов и индукций, а внезапными, как бы "чудесными", взлетами, так что в этой "чудесности" гения и заключается его особенность, несоизмеримость с нашей обыденной "механикой". Но все это лишь слабые намеки на какую-то огромную, исчезнувшую для нас, действительность; малые дроби какого-то неведомого нам огромного целого.
Наблюдая с этой точки зрения ряд нисходящих от нас в глубину древности великих культур, мы замечаем, что, по мере нисхождения, механичность дневного сознания в них убывает, и возрастает органичность сознания ночного, - та для нас темная область его, которую древние называют "магией", "теургией". Если же довести этот ряд до конца, то получится наш крайний антипод, противоположно-подобный, двойник - противоположный в путях, подобный в цели - в титанической власти над природою, - та совершенно органическая, "магическая" культура, которую миф Платона называет "Атлантидою".
"Был некогда Остров против Геркулесовых Столпов; земля, по размерам большая, чем Ливия и Малая Азия, взятые вместе. Этот Остров - Атлантида", - сообщает Солону, афинянину, старый Саксский жрец одно из древнейших сказаний Египта в "Тимее" Платона. "Произошли великие землетрясения, потопы, и в один день, в одну ночь остров Атлантида исчез в морской пучине".
Миф о конце Атлантиды могли рассказать Бонапарту ученые спутники его, члены Института, когда на фрегате "Мьюрон" на возвратном пути из Египта во Францию, в 1799 году, он однажды, после чтения Библии, беседовал с ними о вероятном разрушении земли новым всемирным потопом или пожаром. Или раньше, в Египте, могли они напомнить ему об атлантах, распространивших свое владычество до пределов Египта (Платон, "Критий").
Что почувствовал бы Наполеон, слушая эти сказания? Пронеслось ли бы над душой его родное веянье?
Первое мировое владычество основали атланты, а он хотел основать последнее.
Атланты - сыны Океана, и он тоже:
Твой образ был на нем означен;
Он духом создан был твоим:
Как ты, могущ, глубок и мрачен,
Как ты, ничем не укротим.
Атланты - островитяне, и он тоже: родился на острове Корсике; умер на острове Св. Елены; первый раз пал на остров Эльбу; и всю жизнь боролся с островом Англией - современной "Атлантидой" маленькой, за будущую великую - всю земную сушу, окруженную морями.
Но, может быть, еще глубже этих внешних сходств - сходство внутреннее.
Мать - Земля, Солнце - Отец, Человек - Сын - такова религия атлантов, судя по обломкам ее, которые сохранили нам вавилонские и шумеро-аккадские прапращуры нашей истории.
Клинописные скрижали Допотопных мудрецов.
"Если бы мне надо было выбирать религию, я обоготворил бы Солнце… Это истинный Бог земли". Мать - Земля, Солнце - Отец, Человек - Сын, - может быть, это и есть та "религия, от начала мира одна", которой он искал.
Атланты - "органичны", и он тоже. В законодательстве отвлеченные схемы "идеологов" он заменяет живым, историческим опытом; в стратегии, - все механические теории двумя органическими знаниями - проникновеньями в живую душу солдат и в живую природу местности, где происходит сражение.
Это в большом, это и в малом. Так же не верит врачам, механикам тела, как "идеологам", механикам ума; силлогизмами не думает, лекарствами не лечится; думает прозреньями, "интуициями", лечится "магией", самовнушением.