Мережковский Дмитрий Сергееевич - Наполеон

Роман-биография "Наполеон" русского писателя Д.С.Мережковского, созданный им в период эмиграции, - одно из наиболее значительных его произведений.

Первая часть романа характеризует масштабы и особенности личности Наполеона, во второй части в хронологической последовательности описана его судьба как полководца и государственного деятеля.

Содержание:

• ТОМ ПЕРВЫЙ - "НАПОЛЕОН - ЧЕЛОВЕК" 1

  • СУДЬИ НАПОЛЕОНА 1

  • УСТРОИТЕЛЬ ХАОСА 5

  • ВЛАДЫКА МИРА 7

  • ЧЕЛОВЕК ИЗ АТЛАНТИДЫ 10

  • ЗЛОЙ ИЛИ ДОБРЫЙ? 14

  • РАБОТНИК 20

  • ВОЖДЬ 23

  • COMMEDIANTE 28

  • РОК 30

• ТОМ ВТОРОЙ - "ЖИЗНЬ НАПОЛЕОНА" 34

  • УТРЕННИЕ СУМЕРКИ 34

  • ВОСХОДЯЩЕЕ СОЛНЦЕ 45

  • ПОЛДЕНЬ 54

  • ВЕЧЕР 61

  • ЗАКАТ 68

  • НОЧЬ 79

• Примечания 89

Дмитрий Сергеевич Мережковский
Наполеон

ТОМ ПЕРВЫЙ
"НАПОЛЕОН - ЧЕЛОВЕК"

СУДЬИ НАПОЛЕОНА

Свершитель роковой безвестного веленья.

Пушкин

Показать лицо человека, дать заглянуть в душу его - такова цель всякого жизнеописания, "жизни героя", по Плутарху.

Наполеону, в этом смысле, не посчастливилось. Не то чтобы о нем писали мало - напротив, столько, как ни об одном человеке нашего времени. Кажется, уже сорок тысяч книг написано, а сколько еще будет? И нельзя сказать, чтобы без пользы. Мы знаем бесконечно много о войнах его, политике, дипломатии, законодательстве, администрации; об его министрах, маршалах, братьях, сестрах, женах, любовницах и даже кое-что о нем самом. И вот что странно: чем больше мы узнаем о нем, тем меньше знаем его.

"Этот великий человек становится все более неизвестным", - говорит Стендаль, его современник. "История Наполеона - самая неизвестная из всех историй", - говорит наш современник Леон Блуа.

Это значит: в течение больше ста лет "неизвестность" Наполеона возрастает.

Да, как это ни странно, Наполеон, при всей своей славе, неведом. Сорок тысяч книг - сорок тысяч могильных камней, а под ними "неизвестный солдат".

Может быть, это происходит и оттого, что, по слову Гераклита, "конца души не найдешь, пройдя весь путь, - так глубока". Мы ведь и души самых близких людей не знаем, - ни даже своей собственной души.

Или, может быть, душа его вообще неуловима книгами: проходит сквозь них, как вода сквозь пальцы? Тайна ее, под испытующим взглядом истории, только углубляется, как очень глубокие и прозрачные воды под лучом прожектора.

Да, неизвестность Наполеона происходит и от этого; но, кажется, не только от этого. В чужую душу нельзя войти, но можно входить в нее или проходить мимо. Кажется, мы проходим мимо души Наполеона.

Узнавать чужую душу - значит оценивать ее, взвешивать на весах своей души. А в чьей душе весы для такой тяжести, как Наполеон?

"Я ни с чем не могу сравнить чувства, испытанного мною в присутствии этого колоссального существа", - вспоминает один современник, даже не очень большой поклонник его, скорее обличитель.

Таково впечатление всех, кто приближается к нему, друзей и недругов, одинаково: может быть, это даже не величье, но, уж наверное, огромность, несоизмеримость его души с другими человеческими душами. Он среди нас, как Гулливер среди лилипутов.

Маленькими глазками, увеличивающими, как микроскопы, лилипуты видят каждую клеточку Гулливеровой кожи, но лица его не видят; оно им кажется страшным и мутным пятном; маленькими аршинами могут они измерить тело его с математической точностью; но вообразить, почувствовать себя в этом теле не могут.

Так мы не можем себя почувствовать в душе Наполеона. А ведь именно это и нужно, чтобы ее узнать: не увидев чужой души изнутри, ее не узнаешь.

Кажется, только один человек мог судить Наполеона, как равный равного, - Гёте. Что Наполеон в действии, то Гёте в созерцании: оба - устроители хаоса - Революции. Вот почему в дверях из одной комнаты в другую, из Средних веков в наше время, стоят они друг против друга, как две исполинские кариатиды.

"В жизни Гёте не было большего события, чем это реальнейшее существо, называемое Наполеоном", - говорит Ницше.

"Наполеон есть краткое изображение мира". - "Жизнь его - жизнь полубога. Можно сказать, что свет, озарявший его, не потухал ни на минуту: вот почему жизнь его так лучезарна. Мир никогда еще не видел и, может быть, никогда уже не увидит ничего подобного". Таков суд Гете - Наполеону равного. А у нас, неравных, дело с ним обстоит еще хуже, чем у лилипутов с Гулливером. Тут разница душ не только в величине, росте, количестве, но и в качестве. У него душа иная, чем у людей, - иной природы. Вот почему он внушает людям такой непонятный, ни на что земное не похожий, как бы нездешний, страх.

"Страх, внушаемый Наполеоном, - говорит госпожа де-Сталь, - происходит от особого действия личности его, которое испытывали все, кто к нему приближался. Я в своей жизни встречала людей достойных уважения и презренных; но в том впечатлении, которое производил на меня Бонапарт, не было ничего напоминающего ни тех, ни других". - "Скоро я заметила, что личность его неопределима словами, которые мы привыкли употреблять. Он не был ни добрым, ни злым, ни милосердным, ни жестоким, в том смысле, как другие люди. Такое существо, не имеющее себе подобного, не могло, собственно, ни внушать, ни испытывать сочувствия; это был больше или меньше, чем человек: его наружность, ум, речи - все носило на себе печать какой-то чуждой природы".

"Он миру чужд был. Все в нем было тайной", - понял Наполеона никогда не видевший его семнадцатилетний русский мальчик, Лермонтов. "Существо реальнейшее", вошедшее в мир, как никто, владыка мира - "миру чужд". - "Царство мое не от мира сего", - мог бы сказать и он, хотя, конечно, не в том смысле, как это было однажды сказано.

Эту "иную душу" в себе он и сам сознает. "Я всегда один среди людей", - предсказывает всю свою жизнь никому не ведомый семнадцатилетний артиллерийский поручик Бонапарт. И потом, на высоте величья: "Я не похож ни на кого; я не принимаю ничьих условий".

И о государственном человеке - о себе самом: "Он всегда один, с одной стороны, а с другой - весь мир".

Эта "иная душа" не только устрашает, отталкивает людей, но и притягивает; внушает им то любовь, то ненависть. "Все любили меня и все ненавидели".

Божий посланник, мученик за человечество, новый Прометей, распятый на скале Св. Елены, новый Мессия; и разбойник вне закона. Корсиканский людоед, апокалипсический зверь из бездны, антихрист. Кажется, ни из-за одного человека так не боролась любовь и ненависть. Противоположные лучи их скрещиваются на лице его слишком ослепительно, чтобы мы могли его видеть. Видит ли он сам себя?

"Тысячелетия пройдут, прежде чем повторятся такие обстоятельства, как мои, и выдвинут другого человека, подобного мне". Он говорит это без гордости, или гордость его так похожа на смирение, что их почти не различить.