Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
"Есть, значит, свои по деревням. Туда надо. Нельзя ли учителем заделаться?"
В коридоре управы поймал председателя. Бойкий, подвижной человек кооперативно-учительского вида. Небрежно слушает кирибаевский рассказ о причинах остановки.
Вертит в руках "документ" Кирибаева и быстро заключает:
- Пустяки. Видно, что интеллигентный человек. Идите в отдел. Там выберите место.
- Куда это?
- Через квартал. К собору. Там Кузьмина спросите. Записку вот передайте.
В отделе чувашин-секретарь Кузьмич Кузьмин обрадовался новому учителю.
- Вам куда желательно?
- Много разве мест?
- В сорока трех школах совсем нет учителей. Да и в остальные пополнения надо.
- Где бы посмотреть?
- Список у нас есть. Карту вон взгляните.
Кузьмин указывает на карту уезда, которая резко делится на две полосы: зеленую и светлокоричневую - лес и степь.
Красными кружками отмечены на карте школы. Только два-три кружка с двойной обводкой. Это школы повышенного типа.
Кирибаев тянется к крайнему пятнышку в северовосточной стороне зеленой полосы.
Прочитывает вслух надпись: Бергуль.
Секретарь еще больше оживился.
- В Бергуль можно. Там уже давно ждут учителя. Школа там новая.
- И лес там? - спрашивает Кирибаев.
- Лесу там! о-о! Коренной урман. Ремы. Постройки на подбор.
- Далеко отсюда?
- Ну, верст сто с лишним. (Лишек потом оказался тоже сотней.)
- Так вот на Бергуле и остановимся.
- Пишите заявление.
Услужливо предлагает бумагу, перо. Даже стул придвинул.
"Сошлись, значит", - ухмыляется про себя Кирибаев и пишет: "Представляя при сем удостоверение… э… прошу…"
Секретарь берет написанное, заносит в книгу, пишет что-то на особом листе и уходит.
- Вы подождите, я скоро, - бросает он при выходе. Кирибаев слоняется по комнате и от безделья рассматривает какие-то диаграммы.
Минут через пятнадцать Кузьмин возвращается и весело говорит:
- Ну, теперь вы - бергульский учитель. Получите удостоверение. Когда поедете?
- Да мне хоть сейчас, ждать нечего, - отвечает Кирибаев, свертывая бумажку, где значится, что такой-то "есть действительно учитель Бергульской школы Биазинской волости, Каинского уезда". Есть печать и три подписи. На этот раз не фальшивые.
- Прогонную сейчас достанем, - говорит Кузьмин и дает распоряжение делопроизводителю сходить куда-то.
Мальчуган-делопут быстро уходит и минут через пять приносит прошнурованную книжечку листов на тридцать "на право взимания двух обывательских лошадей".
Кузьмин деловито объясняет, где земская станция и где взять школьные пособия для Бергульской школы.
ДЕСЯТЬ ФУНТОВ КУЛЬТУРЫ
На складе - в холодном пустом коридоре нижнего этажа - веселый высокий парень в полушубке выдает Кирибаеву школьное имущество.
Стопа бумаги, коробка перьев, двадцать четыре карандаша и столько же букварей "по Вахтерову". Тощая брошюрка в два десятка страниц, на скверной бумаге. Сюда же кладется приказ генерала Баранова о "новом правописании" и штук сорок переплетенных книжечек - "начатки закона божия".
- Этого у нас много, - говорит парень. - Прибавить можно. Бумагу одобряют.
К этому добавляет еще десятка два картин с голыми Адам-Евами, один задачник, две книжки Басова-Верхоянцева "Конек-скакунок" и начинает завертывать все в большой лист синей бумаги.
Кирибаев пробует протестовать:
- Да ведь тут одно божество. Куда я с ним?
- А вы его разбавьте "Коньком-скакунком", - отшучивается парень.
- Ручек хоть дайте. Книг для чтения.
Заведующий складом, не переставая улыбаться, говорит:
- Книжки еще не составлены, а ручек вовсе не даем. Не к чему! Насадят ребята зорьку пера на прутик, вот и ручка. Распишитесь-ка лучше да уезжайте до вечера, - прибавляет он, придвигая ведомость.
Лицо парня на минуту становится серьезным. Кирибаев расписывается, берет маленький синий тючок и, взвешивая на руке, говорит:
- Немного же культуры повезу.
- Сколько имеем. Всем одинаково даем. Вот корабли прийдут, так возом привезем. А может, и ближе найдется. Ждите.
Кирибаеву хочется слышать в шутках парня скрытый смысл, и он спрашивает:
- А скоро?
- Не раньше как урман оденется, - отвечает парень и подает руку.
В коридор входят какие-то женщины, и Кирибаев отправляется разыскивать станцию.
Там в две минуты.
- Ладно, к трем подадим. Только не задерживайте. Нас, небось, штрафуют, а как пассажир тянет, - ему ничего.
"Это, видно, у них на военную ногу поставлено", - думает Кирибаев, возвращаясь на постоялый.
Старуха одна. Ходит с заплаканными глазами.
На вопрос: "Нет ли пообедать?" - уныло отвечает:
"Жареные окуни только".
- Давай, бабушка, поедим.
Хорош ведь жареный окунь, когда правильный документ в кармане и прогонная книжка есть. Даже постоянные приступы кашля не так беспокоят.
"Найдем своих. Везде они есть", - думает Кирибаев, вспоминая обрывки разговоров, рукопожатие веселого парня и загадочную фразу: "Как урман оденется".
ИЗ-ПОД ГЕНЕРАЛЬСКОГО ГЛАЗА
Около трех часов к постоялому подъехал земский ямщик, узкобородый человек с мягким говором выходца из средней полосы России.
Пара лошаденок, ободранная кошевка. Дорожная шуба для пассажира. В углу какой-то старик в зипуне и огромном малахае с напуском по-казахски.
Ямщик осведомляется у "господина-пассажира", можно ли провезти "старичка".
- Свойственник будет - к дочке пробирается.
- Мне не помешает, - говорит Кирибаев, укладывая свой багаж.
Дорожная шуба пригодилась. Ее надел старик.
- В лучшем виде доедешь, - говорит ямщик. Зазвенели колокольцы.
На улицах безлюдно. Лишь около собора длинный хвост очереди. Голова уперлась в каменный домик, над которым подлинный обломок царского прошлого зеленая вывеска казенки с белыми буквами.
Уж не она ли подсказала сибирскому правительству выбрать зелено-белый цвет для своего знамени?
Казенка работает усердно - торгует с восьми утра до десяти вечера, но почему-то торговля ведется из одной лавки.
Кирибаев пытается разузнать у ямщика, почему такой порядок получился. Но тот отвечает неопределенно:
- Берегуться, може. Кто их знает! Маята народу. В Омским вон из камитетов торгуют, - с завистью прибавляет он.
Кирибаев вспоминает "демократическое достижение" Омска - торговлю водкой из домовых комитетов - и улыбается в воротник шубы. Вслух сочувственно говорит:
- Да, у них хорошо; только вот дороже.
- Много ли! Два рубля на бутылке берут. А удобство-то какое! Да хушь три возьми - только без очереди.
При выезде из города, у последней хаты, люди с винтовками.
Старик беспокойно завозился, распахнул шубу, бормочет:
- И куды оно запропастилось?
- Не беспокойсь, не спросют. Знакомцы тута, - успокаивает ямщик.
Из домика выходит человек в черном полушубке и папахе, вроде грачиного гнезда. Кричит:
- Гриньша, это што же ты сам?
- В разгоне все. Да и дело есть.
- За ханой, знать?
- Может, и будеть, - улыбается ямщик.
- А эти кто?
- По прогону едуть. От земства.
- Ну, айда. Заворачивай буде на обратном.
- Не без этого.
Опять запозванивали колокольцы, и кошевка стала нырять из ухаба в ухаб.
Степь, казавшаяся равниной с площадки вагона, теперь изматывала своей неровностью. Лошадям тяжело. Ямщик то и дело кричит:
- Ну-к вы, ахуны, играй ногами веселея!
Кирибаев силится вспомнить, где он слыхал такое необыкновенное применение слова "ахун" (мусульманский богослов, мулла).
"В Казанской если - речь не та. Где-нибудь под Тулой, либо в Рязани".
Потом спрашивает:
- Вы откуда будете? Ямщик оживился.
- Рязанские мы… Данковского уезду… Именье там князя Урусова. Богатимое. Слыхали, може?
Начинается обычный для большинства переселенцев Сибири рассказ о местах своей родины.
Кирибаев не слушает. У него теперь другое в голове: за кем Дон? Его верховье?
Угрюмый старик зато разговорился.
Он сказался туляком, Епифанского уезда. Соседи, значит.
Замелькали в разговоре названия городков и больших сел, вплоть до станции Ряжск, которую оба переселенца помнили и теперь, через десятки лет после того, как там "парился" их переселенческий поезд.
К вечеру потеплело. Полетели белые пушистые хлопья. Лошаденки совсем притомились и еле тащили кошевку. Встречных - ни одного человека.
- Не ездиют к нам вечером - боятся, - говорит ямщик.
- Чего боятся? - спрашивает Кирибаев.
- Неприятностев много. Обыски там, бумажки требуют. Забыл - садють… Кому охота?
- Это верно, - соглашается старик, - строгостев много. Только не к чему это.
- Енералы, будь оне прокляты, - бормочет он себе под нос.
Мелькают огоньки - станок скоро.