Зощенко Михаил Михайлович - Перед восходом солнца

Автобиографическую повесть "Перед восходом солнца" Зощенко всегда считал главным своим произведением.

Эта повесть о том, как автор пытался победить свою меланхолию и страх жизни. Он считал этот страх своей душевной болезнью, а вовсе не особенностью таланта, и пытался побороть себя, внушить себе детски-жизнерадостное мировосприятие. Для этого (как он полагал под влиянием работ Павлова и Фрейда) следовало изжить детские страхи, побороть мрачные воспоминания молодости. И Зощенко, вспоминая свою жизнь, обнаруживает, что почти вся она состояла из впечатлений мрачных и тяжелых, трагических и уязвляющих.

Он придирчиво анализирует собственный путь, а тем самым и путь русского интеллигента, оказавшегося на переломе двух эпох.

Рассказывает он и о коллегах по "писательскому цеху" - Александре Блоке, Викторе Шкловском, Юрии Олеше, Сергее Есенине, Корнее Чуковском…

Содержание:

• ПРЕДИСЛОВИЕ 1

• I. ПРОЛОГ 1

• II. Я: НЕСЧАСТЕН - И НЕ ЗНАЮ ПОЧЕМУ 2

• III. ОПАВШИЕ ЛИСТЬЯ 4

• IV. СТРАШНЫЙ МИР 16

• V. ПЕРЕД ВОСХОДОМ СОЛНЦА 23

• VI. ЧЕРНАЯ ВОДА 27

• VII. ЗАКРЫВАЙТЕ ДВЕРИ 29

• VIII. ТИГРЫ ИДУТ 33

• IX. ОПАСНЫЕ СВЯЗИ 36

• X. ГОРЕ УМУ 40

• XI. РАЗУМ ПОБЕЖДАЕТ СМЕРТЬ 46

• XII. РАЗУМ ПОБЕЖДАЕТ СТРАДАНИЯ 49

• XIII. РАЗУМ ПОБЕЖДАЕТ СТАРОСТЬ 51

• ЭПИЛОГ 52

• ПОСЛЕСЛОВИЕ 53

• ПРИМЕЧАНИЯ 53

• Примечания 54

М.М.Зощенко
ПЕРЕД ВОСХОДОМ СОЛНЦА
(повесть)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эту книгу я задумал очень давно. Сразу после того, как выпустил в свет мою "Возвращенную молодость".

Почти десять лет я собирал материалы для этой новой книги и выжидал спокойного года, чтоб в тиши моего кабинета засесть за работу.

Но этого не случилось.

Напротив. Немецкие бомбы дважды падали вблизи моих материалов. Известкой и кирпичами был засыпан портфель, в котором находились мои рукописи. Уже пламя огня лизало их. И я поражаюсь, как случилось, что они сохранились.

Собранный материал летел со мной на самолете через немецкий фронт из окруженного Ленинграда.

Я взял с собой двадцать тяжелых тетрадей. Чтобы убавить их вес, я оторвал коленкоровые переплеты. И все же они весили около восьми килограммов из двенадцати килограммов багажа, принятого самолетом. И был момент, когда я просто горевал, что взял этот хлам вместо теплых подштанников и лишней пары сапог.

Однако любовь к литературе восторжествовала. Я примирился с моей несчастной участью.

В черном рваном портфеле я привез мои рукописи в Среднюю Азию, в благословенный отныне город Алма-Ата.

Весь год я был занят здесь написанием различных сценариев на темы, нужные в дни Великой Отечественной войны.

Привезенный же материал я держал в деревянной кушетке, на которой спал.

По временам я поднимал верх моей кушетки. Там, на фанерном дне, покоились двадцать моих тетрадей рядом с мешком сухарей, которые я заготовил по ленинградской привычке.

Я перелистывал эти тетради, горько сожалея, что не пришло время приняться за эту работу, столь, казалось, ненужную сейчас, столь отдаленную от войны, от грохота пушек и визга снарядов.

- Ничего, - говорил я сам себе, - тотчас по окончании войны я примусь за эту работу.

Я снова укладывал мои тетради на дно кушетки. И, лежа на ней, прикидывал в своем уме, когда по-моему может закончиться война. Выходило, что не очень скоро. Но когда - вот этого я установить не решался. - Однако почему же не пришло время взяться за эту мою работу? - как-то подумал я. - Ведь мои материалы говорят о торжестве человеческого разума, о науке, о прогрессе сознания! Моя работа опровергает "философию" фашизма, которая говорит, что сознание приносит людям неисчислимые беды, что человеческое счастье в возврате к варварству, к дикости, в отказе от цивилизации.

Ведь об этом более интересно прочитать сейчас, чем когда-либо в дальнейшем.

В августе 1942 года я положил мои рукописи на стол и, не дожидаясь окончания войны, приступил к работе.

I. ПРОЛОГ

За доброе желание к игре

Прощается актеру исполненье.

Десять лет назад я написал мою повесть под названием "Возвращенная молодость".

Это была обыкновенная повесть, из тех, которые во множестве пишутся писателями, но к ней были приложены комментарии - этюды физиологического характера.

Эти этюды объясняли поведение героев повести и давали читателю некоторые сведения по физиологии и психологии человека.

Я не писал "Возвращенную молодость" для людей науки, тем не менее именно они отнеслись к моей работе с особым вниманием. Было много диспутов. Происходили споры. Я услышал много колкостей. Но были сказаны и приветливые слова.

Меня смутило, что ученые так серьезно и горячо со мной спорили. Значит, не я много знаю (подумал я), а наука, видимо, не в достаточной мере коснулась тех вопросов, какие я, в силу своей неопытности, имел смелость затронуть.

Так или иначе ученые разговаривали со мной почти как с равным. И я даже стал получать повестки на заседания в Институт мозга. А Иван Петрович Павлов пригласил меня на свои "среды".

Но я, повторяю, не писал свое сочинение для науки. Это было литературное произведение, и научный материал был только лишь составной частью.

Меня всегда поражало: художник, прежде чем рисовать человеческое тело, должен в обязательном порядке изучить анатомию. Только знание этой науки избавляло художника от ошибок в изображении. А писатель, в ведении которого больше, чем человеческое тело, - его психика, его сознание, - не часто стремится к подобного рода знаниям. Я посчитал своей обязанностью кое-чему поучиться. И, поучившись, поделился этим с читателем.

Таким образом возникла "Возвращенная молодость".

Сейчас, когда прошло десять лет, я отлично вижу дефекты моей книги: она была неполной и однобокой. И, вероятно, за это меня следовало больше бранить, чем меня бранили.

Осенью 1934 года я познакомился с одним замечательным физиологом (А. Д. Сперанским).

Когда речь зашла о моей работе, этот физиолог сказал:

- Я предпочитаю ваши обычные рассказы. Но я признаю, что то, о чем вы пишете, следует писать. Изучать сознание есть дело не только ученого. Я подозреваю, что пока еще это в большей степени дело писателя, чем ученого. Я физиолог и потому не боюсь это сказать.

Я ответил ему:

- Я тоже так думаю. Область сознания, область высшей психической деятельности больше принадлежит нам, чем вам. Поведение человека можно и должно изучать с помощью собаки и ланцета. Однако у человека (и у собаки) иногда возникают "фантазии", которые необычайным образом меняют силу ощущения даже при одном и том же раздражителе. И тут иной раз нужен "разговор с собакой" для того, чтобы разобраться во всей сложности ее фантазии. А "разговор с собакой" - это уже целиком наша область.

Улыбнувшись, ученый сказал:

- Вы отчасти правы. Соотношение часто не одинаково между силой раздражения и ответом, тем более в сфере ощущения. Но если вы претендуете на эту область, то именно здесь вы и встретитесь с нами.

Прошло несколько лет после этого разговора. Узнав, что я подготовляю новую книгу, физиолог попросил меня рассказать об этой работе.

Я сказал:

- Вкратце - это книга о том, как я избавился от многих ненужных огорчений и стал счастливым.

- Это будет трактат или роман?

- Это будет литературное произведение. Наука войдет в него, как иной раз в роман входит история.

- Снова будут комментарии?

- Нет. Это будет нечто целое. Подобно тому, как пушка и снаряд могут быть одним целым.

- Стало быть, эта работа будет о вас?

- Полкниги будет занято моей особой. Не скрою от вас - меня это весьма смущает.

- Вы будете рассказывать о своей жизни?

- Нет. Хуже. Я буду говорить о вещах, о которых не совсем принято говорить в романах. Меня утешает то, что речь будет идти о моих молодых годах. Это все равно что говорить об умершем.

- До какого же возраста вы берете себя в вашу книгу?

- Примерно до тридцати лет.

- Может быть, есть резон прикинуть еще лет пятнадцать? Тогда книга будет полней - о всей вашей жизни.

- Нет, - сказал я. - С тридцати лет я стал совсем другим человеком - уже негодным в объекты моего сочинения.

- Разве произошла такая перемена?

- Это даже нельзя назвать переменой. Возникла совсем иная жизнь, вовсе не похожая на то, что было.

- Но каким образом? Это был психоанализ? Фрейд?