Престарелый Ярослав начал, видимо понимать, что его империя, достигшая расцвета, стала неспособной к завоеваниям и вступила в период неустойчивого развития внутренних политических сил. Двух вековая эра геройских походов по пути "из варяг в греки и из грек" миновала. Ярославичи совсем освободились от варяжской зависимости, а потому никто из них и всех их потомков уже не располагал надежными силами для завоевания киевского престола и сохранения целостности империи. Именно поэтому Ярослав выступил в качестве первого из идеологов нового этапа государственности Руси. Он стал проповедовать в завещании братолюбие, чуждое его предкам и ему самому. Ярославу не оставалось ничего иного, как вспоминать о славе предков и пугать сыновей: "Аще ли будете ненавидно живуще, в распряхъ <…>, то погыбнете сами и погубите землю отецъ своихъ и дедъ своихъ, юже налезоша трудомъ своимъ великымъ" (108). Поставленный Ярославом первый из русских митрополит Иларион в "Слове о законе и благодати" апеллируя к славе предков, вспомнил даже само го незадачливого из них, язычника "старого Игоря". Повторяя формулу Ярослава о великом труде "отцов и дедов", митрополит-грек Николай пытался увещевать Владимира Мономаха и враждующих князей. Мономах, подобно Ярославу, но в еще более обстоятельной форме "Поучения" наследникам, и в письме врагу (двоюродному брату Олегу Святославичу) обращался к примеру "отцов и дедов". Так грозная сила варяжских дружин уступила место утопической морализации – верному признаку ослабления империи.
В такой идеологической атмосфере мысленное обращение к прошлой славе отечества искало своего хронологического предела и идей ной кульминации. Необходимо было освятить путь "отцов и дедов" высшим духовным авторитетом: вспомнили и о греческой легенде об апостоле Андрее, и об утратившем свое значение пути "из варяг в греки". Оба этих сюжета не могли превратиться в идеологическую реалию без их объединения и обработки, что и было сделано при Владимире Мономахе, который стремился удержать империю от распада и был заинтересован в создании такого великолепного предания.
"Маршрут" апостола Андрея требует изучения передвижений по этому пути исторических лиц, происхождение, взаимоотношения и деятельность которых поясняются генеалогическими наблюдениями. Важность генеалогии для познания всего феодального мира велика потому, что сами феодалы (и их историографы) мыслили историю как смену поколений, династий и аристократических родов. Путь "из варяг в греки" был и свадебной магистралью. Так, с севера в Киев прибывали из Пскова Ольга – к Игорю, из Полоцка – Рогнеда (дочь князя Рогволода, при шедшего "и(з) заморья", норвежка Адлага – к Владимиру, шведка Ингигерд (дочь короля Олава) – к Ярославу, англосаксонка Гита (дочь короля Харальда, из Англии, через Данию) – к Владимиру Мономаху, шведка Кристина (дочь короля Инги) – к Мстиславу. А из Киева пошел в Швецию на свою погибель Всеволод Владимирович – к княгине Сигрид Гордой. Елизавета Яро славна уехала с Харальдом Суровым; Мальмфрид Мстиславовна поехала к норвежскому королю Сигурду Йорсалафари (затем она вышла замуж за датского короля Эйрика Эймуна); Ингибьёрг Мстиславовна – к датскому герцогу Кнуту Лаварду. На юг отпра вилась из Киева Мария Владимировна (дочь Мономаха) к византийскому царевичу Леону, не названная по имени дочь Мстислава – к царевичу из династии Комнинов. С юга тем же путем плыли к Киеву царевна-гречанка Анна и неизвестная по имени болгарка – к Владимиру Святому, гречанка – к Ярополку Святославичу, гречанка Мария (дочь императора Константина IX Мономаха) – к Всеволоду Ярославичу. Все эти и другие родственные связи были европейскими.
Говоря о генеалогии, нельзя не обратить внимания и на скандинавскую этимологию имен князей. Рюрик от древнескандинавского – "славный", "знаменитый"; Олег – "святой"; Ольга – "святая"; Игорь (Ингвар) – "защитник Ингве" бога; Рогнеда (Рагихильд) – от основ "боги", "держава", "сражение", ее отец Рогволод-Рангвальд. Владимер (Володимер) – из готского Вальдемар (летописное "мер" производное от "мар") – "знаменитый властитель". Имени "Владимир" (в поздней орфографии, с народной этимологией "владеющий миром") в "Повести" и других источниках нет.
Первым на Руси из князей получил греческое имя Андрей сын Ярослава Всеволод, в 1086 г. он заложил в Киеве церковь во имя св. Андрея. А 1089 г. в Переяславле, принадлежавшем Всеволоду, митрополит Ефрем основал церковь св. Андрея.
Варяжские силы давно иссякли, и Всеволод не ходил родовым путем "из варяг в греки и из грек". Сын его Владимир в "Поучении" отметил, что отец, "сидя дома, изумеше пять языкъ". Очевидно, это были языки русский и "словеньский" (от отца, церкви и подданных), шведско-норвежский (от матери принца Магнуса), греческий (от жены Марии), половецкий (от второй жены, половецкой ханши). При дворе Ярослава, Всеволода и Владимира сложилась типичная для Средневековья интернационально-национальная культура, которая в данном случае была связана со старославянской и греческой книжностью, что обеспечивало благоприятные условия для культа св. Андрея.
По всем эти историческим, генеалогическим, культурным и политическим обстоятельствам "маршрут" апостола Андрея, охвативший все европейское варяжское "кольцо", для Руси практически утраченный, настолько импонировал мечтам Владимира Мономаха, что оказался соединенным с киевской и новгородской темами (при их антиномической оценке) в единую "Легенду", которая была даже занесена в великокняжескую "Повесть временных лет", как казалось, навечно.
Адальберто Майнарди. Андрей – "первый ученик" Христа. Вселенский взгляд на ученичество и общину в четвертом Евангелии
Корпус Иоанна содержит очень важное для вселенского богословия глубокое видение единства церкви как общины, в которой первенство Симона-Петра, "Камня", понято как "служение общине". Игнатий Антиохийский, "в посланиях которого мы видим наиболее ранние отголоски Иоанновской мысли" (Браун), определил церковь Рима как "церковь, первенствующую в любви" (προκαθημενη της αγαπης, Послание к Римлянам, Пролог). По сути это модель отношений церквей, близкая к богословию четвертого Евангелия: так, в Ин 21 мы читаем, что Симону-Петру вверено "пасти овец" Господних, ибо он "любит Господа более других". Но есть и другой ученик, "которого любил Иисус", на него Петр указывает Господу (Ин 21:7), и он находится в поразительной симметрии с другим учеником, Андреем, который в начале Евангелия приводит Петра к Иисусу (Ин. 1:42). За многообразием личностных проявлений в четвертом Евангелии открывается богословие, укорененное в определенной исторической традиции. Также не следует забывать, что Андрей – брат Симона-Петра.
Анализ фрагментов Евангелия от Иоанна, где упоминается Андрей, по сравнению с синоптической традицией и традицией ранней церкви, поможет нам пролить свет на глубокую связь между ученичеством и общиной Христа, с одной стороны, и общением учеников и их общинами, с другой стороны. В заключение мы попытаемся предложить вселенский взгляд на именование апостола Андрея как "первого ученика Христа", как именует его Иоанн.