Всего за 169.9 руб. Купить полную версию
Отец. 1922–1923. Бумага, офорт, сухая игла.
И еле успел удержать носильщика, который чуть не улизнул с моими вещами.
На перроне не пробиться - царь, пожелавший посетить Одессу, остановился здесь проездом и принимает делегацию на вокзале.
Мне вспомнилось, как нас, школьников, водили за город приветствовать государя, прибывшего в Витебск, чтобы принять парад войск, отправлявшихся на фронт (шла русско-японская война).
Вышли мы затемно.
Возбужденные, заспанные мальцы сбивались в стайки и тянулись через заснеженное поле. Потом нас выстроили вдоль железнодорожного полотна.
Так, стоя на снегу, мы долго ждали императорского поезда.
Во избежание покушения на августейшую особу состав остановили посреди поля.
Наконец появился царь, очень бледный, в простой военной форме.
Издали было плохо видно, мы тянули шеи, но нас поставили тесно, как баранов в стаде, не пошевельнуться.
Вдруг из цепочки школьников выскочил мальчик и побежал к царю, размахивая над головой петицией.
Тут же вокруг Николая сомкнулось облако князей, министров, генералов - сияющий сонм вельмож в парадных одеждах. Статные, крепкие, с седыми шевелюрами или лысинами, грудь в орденах, суровые и улыбающиеся, пешие и конные - они составляли царскую свиту.
Падал снег. Издали и совсем рядом слышались возгласы "ура!" из тысяч глоток. Национальный гимн застывал на холоде и превращался в жалобные завывания. Оркестры играли одновременно в нескольких местах.
Царь, облепленный снегом, принимал парад, по временам приветствуя проходящие войска.
Полк за полком дефилировали перед ним и шли прямиком на фронт.
- Что за свинский город! А мы еще, как назло, застряли тут на вокзале! - говорил я спутнице. - Вот не повезло, особенно тебе… Ну, да ничего, я устрою тебя в поезд. Доберешься до Царского, найдешь своего сенатора, который ждет не дождется гувернантку.
Выходит, это Россия?
В общем-то я ее плохо знал.
Да и не видел. Новгород, Ростов, Киев - где они и какие?
Нет, правда, где?
Я всего-то и видел Петроград, Москву, местечко Лиозно да Витебск.
Но Витебск - это место особое, бедный, захолустный городишко.
Там остались девушки, к которым я не смог подступиться - не хватило времени или ума.
Там десятки, сотни синагог, мясных лавок, прохожих.
Разве это Россия?
Это только мой родной город, куда я опять возвращался.
И с каким волнением!
Именно в этот приезд я написал витебскую серию 1914 года. Писал все, что попадалось на глаза. Но только дома, глядя из окна, а по улицам с этюдником не ходил.
Мне хватало забора, столба, половицы, стула.
Раненый солдат. 1914. Бумага, тушь.
Вот сидит перед самоваром, откинувшись на спинку стула, дряхлый старик.
"Кто вы?" - спрашиваю глазами.
- Как? Вы меня не знаете? Никогда не слышали о проповеднике из Слуцка?
- О, в таком случае зайдите, пожалуйста, ко мне. Нельзя ли вас просить… Как бы это сказать?..
Как объяснить, чего я хочу? Вдруг он повернется и уйдет?
Но нет, согласился, усаживается на стул и моментально засыпает.
Видели портрет старика в зеленом? Это он.
Вот еще один старик проходит мимо нашего дома. Седой, смурной. С котомкой.
"Да может ли он открыть рот, чтобы попросить подаяние?" - думаю я.
А он, и правда, молчит. Просто входит и стоит у порога. Стоит и стоит. Если ничего не подадут, уходит, как пришел, без единого слова.
- Послушайте, - окликаю я его, - зайдите-ка ненадолго. Садитесь. Вот сюда. Какая вам разница - посидите, отдохните. А я вам дам двадцать копеек. Только наденьте молитвенные одежды моего отца и сядьте.
Видели моего молящегося старца? Это он.
Хорошо, если удавалось поработать спокойно. А то однажды попался тип - древнего и трагического вида, похожий на грозного ангела.
Но я не мог выдержать больше получаса… Уж очень от него воняло…
- Спасибо, все, можете идти.
Видели читающего старика? Это он.
Я писал, писал, а кончилось тем, что как я ни противился пышной церемонии, но в один дождливый вечер оказался героем брачного обряда, под свадебным балдахином - точно, как на моих картинах. Получил благословение - честь по чести.
Этому событию предшествовала длинная комедия. Вот как было дело.
Родителям и всей обширной родне моей… хм… никуда не денешься! - моей жены не нравилось мое происхождение.
Как же, отец - простой рабочий в лавке, дед…
А они… подумать только, они держали в нашем городе три ювелирных магазина. В витринах переливались всеми цветами радуги драгоценные кольца, броши и браслеты. Тикали всевозможные часы: от висячих до обыкновенных будильников.
Я не привык к такой роскоши, она казалась мне чем-то сказочным.
У них раза три в неделю пекли огромные пироги с яблоками, с творогом или с маком, от одного вида которых я чуть не терял сознание.
Их подавали на блюдах к завтраку, и все набрасывались на них в каком-то раже обжорства. У нас же дома стол походил на скудный натюрморт Шардена.
Ее отец лакомился виноградом, а мой - луком. Птица, которую мы позволяли себе раз в году, накануне Судного Дня, у них не сходила со стола.
Дед ее, убеленный сединами длиннобородый старик, швырял в печку все написанное по-русски: книги, документы. Его возмущало, что внуки ходят в русскую школу.
Незачем, незачем! Все в хедер, все - в раввины!
Сам он только и знал что молиться с утра до ночи.
А в Судный День доходил до исступления.
Однако он был слишком стар, чтобы поститься.
Главный раввин велел ему выпивать в пост капельку молока.
Вот моя жена протягивает ему ложку. Лицо его в слезах, слезы стекают по бороде, капают в молоко.
Он в отчаянии. Молоко из дрожащей ложки едва смачивает губы - но это в пост!
Нет, хватит! У меня уже кружится голова.
Мать говорила моей невесте:
- Слушай, по-моему, он румянит щеки. Что это за муж - румяный, как красна девица! Он никогда не заработает на жизнь.
Но что делать, если дочь уперлась? Отговаривать бесполезно.
- Пропадешь ты с ним, доченька, пропадешь ни за грош.
- Художник! Куда это годится? Что скажут люди?
Так честили меня в доме моей невесты, а она по утрам и вечерам таскала мне в мастерскую теплые домашние пироги, жареную рыбу, кипяченое молоко, куски ткани для драпировок и даже дощечки, служившие мне палитрой.
Только открыть окно - и она здесь, а с ней лазурь, любовь, цветы.
С тех давних пор и по сей день она, одетая в белое или в черное, парит на моих картинах, озаряет мой путь в искусстве.
Ни одной картины, ни одной гравюры я не заканчиваю, пока не услышу ее "да" или "нет".
Так что мне до ее родителей или братьев? Господь с ними!
Ну, а мой бедный отец…
- Пойдем, папа, пора на мою свадьбу.
Он, как и я, предпочел бы лечь спать.
Стоит ли связываться с такими важными птицами?
В дом невесты я явился с большим опозданием, весь синедрион был уже в сборе.
Жаль, я не Веронезе.
Длинный стол, за ним главный раввин, мудрый с хитрецой старец; чинные толстосумы и целая орава бедных евреев, изнемогающих в ожидании моего прихода, а на столе - угощение. Без меня - какая же трапеза. Я это знал и посмеивался над их нетерпением.
Этим обжорам не было никакого дела до того, что сегодня самый важный день в моей жизни, что сейчас, на фоне желтой стены, под красным балдахином - ни неба, ни звезд, ни музыки - меня обвенчают.
Я же, объятый трепетом, оцепенев, стоял в толпе.
Родственники, друзья, знакомые и слуги суетились, бегали, рассаживались, сновали взад-вперед.
Гости уже держали наготове слезы, вздохи, конфетти - все, что полагается расточать новобрачным.
Ждали меня, а пока перемывали мне косточки.
То, что я художник, всех озадачивало.
- Но, кажется, он уже известен… И даже выручает деньги за свои картины. Вы знаете его? - говорит один.
- Все равно, на хлеб этим не заработаешь, - фыркает другой.
- Да что вы! А слава, а почет!
- А кто его отец? - спрашивает третий.
- Ах, этот, как же, знаю…
И все смолкают.
Истукан истуканом сидел я возле своей суженой. Вряд ли даже в гробу у меня будет такая застывшая и вытянутая физиономия.
Как клял я дурацкую застенчивость, не позволявшую мне прикоснуться к грудам винограда и других фруктов, к лакомствам, которыми в изобилии был уставлен свадебный стол.
Не прошло и получаса (да что я говорю - куда быстрее, ведь синедрион спешил), и нас, сидящих под красным балдахином, уже поздравляли, благословляли (а кто и проклинал) со всех сторон, в нашу честь рекой лилось вино.
От мельтешенья и суеты у меня пошла кру́гом голова.
Я сжимал тонкие, худые руки жены. Хотелось убежать с ней куда-нибудь подальше, поцеловать ее и рассмеяться.
Но после бракосочетания новоиспеченные шурины отвели меня домой, а их сестра, моя жена, осталась под родительским кровом.
Так требует строгий обряд.
Наконец мы одни, в деревне.
Сосновый бор, тишина. Над деревьями - месяц. Похрюкивает в хлеву свинья, бродит на лугу лошадь. Сиреневое небо.
У нас был не только медовый, но и молочный месяц.
Неподалеку паслось армейское стадо, и по утрам мы покупали у солдат молоко ведрами.