3. Движимый постоянным внутренним беспокойством, он принимается писать деву; утомленный работой, засыпает и во сне молится богоматери; проснувшись от сильного волнения, на месте неоконченной картины он видит божественный облик девы и проливает слезы в благоговейном экстазе.
4. Видение "навеки врезалось в… душу и чувства" Рафаэля; он воплощает его на полотне. С тех пор "всегда с благоговейным трепетом он смотрел на изображение своей Мадонны" (с. 8).
Рафаэль надолго становится символом религиозного искусства. При этом развивалась заложенная уже в стихотворении Гердера мысль, что это последнее возможно только как искусство гармоническое и условием его является спокойное и уравновешенное молитвенное созерцание ("Die hôchste Liebe, wie die hôchste Kunst ist Andacht. Dem zer-treueten Gemüth Erscheint die Wahrheit und die Schônheit nie"). Принципиальный смысл положения о возвышенной и уравновешенной красоте как эстетическом идеале был обоснован, в частности, Шеллингом в речи "Об отношении изобразительных искусств к природе", где он специально останавливается на эстетической допустимости страстей в искусстве. По Шеллингу, страдание духа, происходящее от связи его с чувственным бытием, может быть претворено в высокую красоту лишь силой божественной любви, которую несет с собою душа. Узы земного бытия разрываются, душа стремится к единению в божестве. Эта красота, сочетающая нравственную благость с чувственной прелестью, достигла апогея в произведениях Рафаэля, который, таким образом, является единственным в своем роде.
Существуют по меньшей мере три стихотворения о "видении Рафаэля", написанные питомцами Благородного пансиона: уже упомянутый "Поэт" Лермонтова (1828), "Видение Рафаэля" в альманахе "Цефей" (1829, за подписью "К", вероятно Н. Н. Колачевского) и - под названием "Поэт" - Иосифа Грузинова, появившееся в "Отблесках поэзии" (1849), возможно, написанное раньше и затем переработанное.
Иосиф Грузинов добросовестно пересказывает "старинное преданье", сохраняя всю последовательность событий, но исключая молитву перед творческим актом. Тем самым философская концепция оказывается выхолощенной: окончив труд, художник "удивляется" и молится "в благоговении немом" своему созданию. Параллель "живописец" - "поэт" у Грузинова в духе вульгаризированного романтизма 30-х годов: "святой восторг" и "вдохновение свыше" теряют свое религиозное содержание и превращаются в атрибуты поэта, характеризующие не экстатическое общение с божеством, а самый процесс творчества; он и возвышает поэта над "себялюбцем-миром", который "дарит его размеренной хвалой".
Значительно сложнее "Видение Рафаэля" в "Цефее". Автор - выученик философско-эстетической школы "Московского вестника". Стихотворение его - растянутое и не вполне зрелое, но с несомненным, хотя и подражательным талантом, начинается картиной, одухотворенной присутствием божества ночи, нисшедшей на Италию, погрязшую в бедствиях и преступлениях. Рафаэль молится распростертый перед образом девы Марии, "чистою мольбой" слагая с себя "земную цепь" и приобщаясь к ангелам. Автор стихотворения хорошо усвоил концепцию религиозного искусства: "Прекрасное в печальном нашем мире Есть тайный ключ к святому в небесах". Рафаэль рассказывает о преследующем его неуловимом видении Мадонны, которое чудится ему во всех явлениях природы, "но миг еще - и улетел воздушный - / За синевой далекой он исчез" (следует уподобление его волшебным миражам "Персистана"). Он просит Мадонну вдохновить его на создание картины, запечатлевающей ее облик. Мадонна появляется в сонме ангелов:
Рассеялось прекрасное виденье,
Но зрит еще Мадонну Рафаэль.
……………………………………….
И движимый небесным вдохновеньем,
Воспрянул он - взял кисть - и начертал -
И целый мир с немым благоговеньем
Пред образом Пречистой Девы пал!
Центральным мотивом стихотворения является, таким образом, акт творчества, понимаемый как "божественное вдохновение" в первоначальном значении, т. е. непосредственное мистическое общение с божеством. Интересно, что стихотворение вбирает в себя все концептуальные моменты легенды: в рассказе Рафаэля присутствуют два первоначальных ее эпизода; заключительный эпизод варьируется: в "немом благоговеньи" молится перед картиной не сам художник, а "целый мир".
"Видение Рафаэля" в "Цефее" - пример совершенно адекватной художественной интерпретации мистической темы, которая может быть реализована только в пределах мистико-философской лирики. И поэтому, когда четырнадцатилетний Лермонтов обращается к той же легенде, мы вправе ожидать более или менее глубокой, но приблизительно той же разработки. На деле получилось иначе. Вопреки всем возможностям толкования, но в полном соответствии со своими художественными устремлениями, Лермонтов делает центром стихотворения второй эпизод, который в концепции легенды служит для обоснования следующего, несущего основную идею. "Утомленный и немой", художник тщетно пытается поймать неуловимый образ "пречистой девы" до тех пор, пока на него не снизошло откровение; после этого он пишет картину. В "Поэте" Лермонтова картина уже написана, Рафаэль падает перед ней "своим искусством восхищенный", - заметим, "своим искусством", а не святостью предмета (эпизод 4 легенды); затем "призрак бежит" (переосмысление эпизода 2); но "долго, долго ум хранит первоначальны впечатленья" (эпизод 1 и отчасти 4). Главного, третьего эпизода вообще нет, и "огонь небесный" - фикция, как у Грузинова. При этом нужно заметить, что поэт, "забывшись в райском сне", поет вовсе не святую деву, а "вас, вас! души его кумиры", т. е. красавиц, земную любовь. Таким образом, мистическая легенда не только распадается как целостная структура, она перестает быть мистической, становясь источником чисто внешних уподоблений. Так произошло в стихотворении Лермонтова.
Невосприимчивость юного Лермонтова к мистико-философско-му содержанию легенды о Рафаэле можно было бы объяснять случайными причинами - недостаточной осведомленностью в романтической философии искусства, индивидуальными вкусами и т. д. Однако такому пониманию противоречит дальнейший ход эволюции Лермонтова. Интересно в этом смысле его инстинктивное отталкивание от важного концептуального положения легенды: истинно великий художник отрешается от земных страстей и обретает нужную для религиозного творчества гармонию духа. Таким именно предстает Рафаэль в стихотворении "Цефея":
Раскаянье печатью роковою
Не сморщило покойного чела,
И страсть на нем пылающей рукою
Глубоких язв души не провела.