Всего за 199 руб. Купить полную версию
В деревне у тети Лизы Таня прожила до весны. "Несчастная наша Лизка, что тут будешь делать!" - каждый раз вздыхала Нюра, Танина мама, говоря о своей старшей сестре. И в самом деле: первый муж тети Лизы погиб еще в Первую империалистическую, от него остался сын. Десять лет после того она жила вдовой у его родителей, воспитывая сына. Потом к ней посватался Николай, красивый молодой мужик. Сначала жили хорошо, вместе работали в колхозе, родилось у них трое деток. Потом Николай стал пить, и у него украли колхозных коней. Не дожидаясь суда и разбирательства, он повесился. А тетя Лиза снова стала вдовой. Мало того, старший ее сын, Коля, погиб в первую же военную осень. Теперь у тети Лизы осталось трое: старшему, Тошке, было двенадцать, потом шла Юлька, младшему, Ишке, всего два годика. Так что больная Таня была "кстати" - еще один лишний рот, лишняя забота. Но для тети Лизы помочь младшей сестре было в радость. "Своя ноша не тянет", - говорила она, придвигая Тане самую большую миску с немудреной крестьянкой едой, подсовывая лучший кусок. "Уж больно ты худая, - жалостливо приговаривала она. - Мамка твоя в субботу придет, а ты все такая же худая. Ну, что я ей скажу?"
С утра она убегала на ферму, потом, прибегая после утренней дойки, топила печку, ставила самовар, обихаживала свою скотину, кормила детей. И все это с таким естественным добродушием и теплотой, будто и нельзя по-другому, будто только такая жизнь в вечных трудах и заботах о детях, о родных, о скотине и должна быть, только такая и существует, такая от Бога положена русскому человеку, русской женщине.
Когда в субботу приходили Нюра с Галей, замерзшие, прошагавшие семь километров по морозу от Данилова, Тетя Лиза не знала, куда их посадить, как побыстрее отогреть, чем получше накормить. Тут же затапливалась лежанка, ставился самовар, грелось льняное семя для больной Таниной ножки. И, конечно, читалось последнее письмо от Василия Ивановича. Письмо от него наконец-то пришло с обратным адресом - он лежал в новосибирском госпитале с тяжелым ранением в ногу. "Оперировали уже два раза, - сообщал он, - но не надо волноваться, ведь могло быть и хуже, дорогие мои". Могло, могло быть хуже, слава Богу, что остался живой.
Так и прошла эта первая военная зима - Нюра с Галей в Данилове, Таня в деревне у тети Лизы. Они с Юлькой и Ишкой забирались на полати, и Таня учила малышей читать стихи, рассказывала им, какой большой и красивый город Ленинград. У тети Лизы Таня прожила до весны, льняное семя и деревенская немудреная, но здоровая пища, а главное, любовь и забота помогли, ножка распрямилась, и Танюша теперь смогла гулять по деревне вместе со всеми.
Агитационный плакат времен Великой Отечественной войны.
Весной из госпиталя приехал папа. Шел, опираясь на большую тяжелую палку, и сильно хромал. Но ведь живой, живой! Танюша бросилась к нему, уткнулась в грудь, вцепившись ручонками в шинель так, что не могли оторвать. А он гладил ее по светлой головке, приговаривая: "Хорошие вы мои, какие же вы у меня хорошие", и слезы ручьем лились по его лицу. Потом он достал Галин детский мешочек, с которым уходил на войну, и стал доставать из него гостинцы, то, что дали ему в госпитале на дорогу: черные сухари, твердое печенье, конфеты-подушечки, слипшиеся в сладкий комок. Ничего не было вкуснее этих фронтовых папиных гостинцев!
А Нюра глядела на него так, словно все не могла поверить, что он, в самом деле, приехал, ее Вася, их дорогой папа, и не могла остановить слез. Это был самый радостный для них день за всю войну.
Первые выступления
Василию Ивановичу как фронтовику выделили комнатку в доме у вдовы священника, Таня пошла в школу. Рядом со школой был рынок, на котором по воскресеньям продавали сено, молоко и овощи. А еще на рынке возле ларька, который ничем не торгует, сидел инвалид на коляске и пел песни. Чаще всего пел одну: "Двадцать второго июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, и началася война". Таня долго думала, как же сказать инвалиду, что надо петь: "Киев бомбили, нам объявили, что началася война". А то ведь получается, будто сначала объявили про войну, а потом она уж и началась. Просто так к инвалиду подходить неудобно, надо подать ему мелочь, а мелочи нет. Тогда она решила подать ему свой школьный завтрак, который выдавали детям на большой перемене. Завернула свой кусок картофельной запеканки в промокашку и пошла к инвалиду. Отдала ему запеканку и стала объяснять, как надо петь. "Повтори, не понял", - удивился он. Она опять стала объяснять. На следующий день, увидев Танюшу, идущую из школу, он громко запел - правильно! Потом поманил ее к себе рукой, а когда подошла, протянул картофелину и соленый огурец.
- Ешь, дочка, тебе расти надо, а нам со старухой хватает. Отец-то, небось, на фронте?
- Недавно пришел.
- Раненый?
- Да, в ногу.
- Работает?
- Нет еще. Нога сильно болит.
- Пьет?
- Нет.
- Совсем?
- Совсем.
- Ну, так не бывает, - удивился инвалид.
Сам он пил. По воскресеньям, когда бывал большой базар, он всегда напивался, так что его старуха увозила его домой, таща тележку с ним на веревочке. Пил инвалид горькую, пил сильно - тяжело не пить, оставшись обрубком на тележке, - но вот доброты и совести не пропил.
А в школе самым прекрасным для Тани были стихи, которые читала Валентина Васильевна, ее первая учительница. Стихи были военные, про мальчика, сына артиллериста, которого растили двое мужчин, двое военных - отец и друг отца. Мальчик вырос и тоже стал артиллеристом, как они. А во время войны он в тылу у немцев вызвал огонь на себя.
Радио час молчало,
Потом раздался сигнал:
"Молчал. Оглушило взрывом.
Бейте, как я сказал.
Я верю, свои снаряды
Не могут тронуть меня…"
Эти стихи запомнились сразу, и скоро она уже знала всю поэму наизусть. И так читала, что ее стали приглашать декламировать эти стихи на уроки литературы в старшие классы. А потом даже в педагогический техникум - единственное учебное заведение в Данилове, где она стояла первый в своей жизни раз на настоящей сцене. Она - артистка! И не имеет значение, что в зале холодно, что она стоит в пальто и валенках. Главное, как ее слушают, как ей, маленькой, аплодируют большие, даже взрослые люди!
Таня - школьница.
Еще в даниловском Доме пионеров Таня занималась в танцевальном кружке, которым руководила эвакуированная из Москвы преподавательница. В холодном зале, без музыки, на счет "раз, два, три", держась за спинки стульев, которые заметали им "станок", девочки в валенках пытались приседать и делать "книксены". Ведь скоро им предстояло выступать на "большой сцене" в Доме культуры железнодорожников, исполняя "танец снежинок".
Они танцевали в марлевых платьицах и тапочках, взрослые усталые мужчины и женщины дружно им аплодировали, а потом, во втором отделении, Таня опять читала военные стихи:
Крест-накрест белые полоски
На окнах съежившихся хат.
Родные тонкие березки
Тревожно смотрят на закат,
И юноша в одежде рваной
Повешен на кривой сосне,
И чей-то грубый, иностранный,
Нерусский говор вдалеке…
"Война формировала нас жестко, быстро и безжалостно, - написала потом Татьяна Доронина в своей книге. - Она учила нас ценить все, что казалось прежде таким естественным, - спокойное небо над головой, отца и мать, кусок хлеба, теплую одежду…
В дни войны чудо настоящей литературы начинало раскрываться так, как оно должно раскрываться, - праздником, познанием прекрасного, откровением…"
Татьяна Васильевна на всю жизнь осталась благодарна скромной сельской учительнице, которая в суровые военные годы сумела донести до маленьких, голодных и холодных ребятишек это чудо, эту великую силу поэтического слова. Она читала им Симонова, Твардовского, Алигер и других прекрасных поэтов военной поры, чтобы они поняли, почувствовали и полюбили поэзию, чтобы услышали звучащую в стихах боль и любовь к Родине, переживавшей страшные испытания, прониклись величием подвига простых людей, жертвовавших жизнями во имя спасения страны.
Именно с тех пор Татьяна Доронина полюбила поэзию.
Позднее она открыла для себя Есенина, который стал ее любимым поэтом, Блока, Ахматову, Цветаеву, поэтов Серебряного века.
Когда несколько лет тому назад Дом актера пригласил Доронину провести творческий вечер, она потрясла зрительный зал чтением стихов. Как писала потом пресса, "нещадная растрата актерской энергии возвратила сидящих в зале к временам, когда русский театр не баловался "фокусами авангардизма" и пустотой бессмысленной игры, а воодушевлял зрителей. Читая Марину Цветаеву, Доронина обнажала страстность и жесткий сарказм гениального поэта. Чтение стихов - яростно-декламационное - звучало как чтение трагических монологов, музыка гнева и обнажения души несла драматическое переживание сегодняшнего времени".
Что ж, скажем спасибо простой школьной учительнице, которая в те трудные военные годы учила детей не только читать и писать, но и чувствовать прекрасное, а еще учила их быть сопричастными жизни своей страны, ее бедам и радостям.
Это чувство сопричастности мы потом потеряли. Сумеем ли найти вновь? Сумеем ли вновь стать страной, а не сообществом отдельных индивидов? Ну, а если не сумеем…