Всего за 199 руб. Купить полную версию
Москва. Парк Горького. Фото 50-х годов.
Как ни странно, но здесь прошли все отобранные на предыдущих турах ленинградцы, вместе с ней - пять человек, в том числе и красивый светловолосый мальчик с грузинской фамилией Басилашвили. Новый курс разделили на две группы - группу Массальского и группу Вершилова. В последнюю попала и Таня. Когда она, счастливая оттого, что все наконец осталось позади, что она поступила, сбегала с лестницы, Вершилов окликнул ее:
- Доронина, постойте. Вы не москвичка?
- Нет.
- Где будете жить?
- Пока у двоюродной тети.
- У двоюродной? - почему-то переспросил Вершилов.
- Да, - подтвердила Таня.
- Родители будут помогать?
- Будут немного, - смутилась она.
- Сколько? - продолжал сурово вопрошать он.
- Обещали пятнадцать в месяц.
- Сейчас деньги есть?
- Есть.
- Когда будет трудно с деньгами - скажете. Стесняться не надо. Это принцип общий, от века идущий - помогать. Вы поняли? Это между нами, знать никто не будет. Зимнее пальто у вас есть?
- Есть.
- Это хорошо. И вот еще что - не бойтесь. У вас все время очень испуганный вид. С самого начала.
- Я боялась, что вы меня не примете.
- Именно я? Почему?
- Потому что других вы слушали и улыбались, а когда я читала - никогда.
Он задумался, потом сказал:
- У вас большая возбудимость. Вы можете легко заплакать, легко рассмеяться. Вы постоянно краснеете и бледнеете. С этим трудно жить. Вам будет очень трудно, труднее, чем многим. Поэтому я так на вас смотрел. Мне было грустно. Но есть защита - работа. Работайте всегда, несмотря ни на что. И старайтесь меньше разговаривать, дипломат вы никакой, так что в основном слушайте и молчите. С вашей непосредственностью разговаривать много не надо. Ну, идите.
И он стал подниматься по лестнице, большой, немного сутулый, с тяжелой поступью. А Таня осталась совершенно счастливая - лучший мхатовский педагог, которого она так боялась, оказался таким хорошим, умным, таким настоящим человеком! А его мудрым советом она пользуется всю жизнь, до сегодняшнего дня. Да, работа - лучшая защита от обид, от боли, от несчастий и бед, это она теперь знает точно. Знают и окружающие: хотите, чтобы у Дорониной было хорошее настроение - загружайте ее работой. Впрочем, сегодня она загружает себя сама.
Школа МХАТа
Студия находилась в узком здании между МХАТом и большим домом, в котором, как говорили, когда-то жил Собинов. Одну большую аудиторию в нем занимали "постановщики", четыре другие - актерский факультет. Маленькая, так называемая шестая аудитория в конце коридора для групповых занятий не годилась.
Узкий переход в здание МХАТа был замурован всегда запертой дверью, и Вениамин Захарович Радомысленский, ректор Школы-студии, знакомя вновь поступивших студентов с внутренним распорядком студии, говорил об этой двери и о том, что за нею, понизив голос до шепота: "Друзья мои, это место - священно". Конечно же, священно - ведь здесь ходили Станиславский, Немирович-Данченко, Булгаков, ведь за этой дверью - великий МХАТ, лучший театр на свете!
"Старое здание МХАТа согрето для меня дыханием, жизнью тех, кого я никогда не видела, но мне кажется, что я их не только видела, но пребывала вместе с ними и любила их, - напишет потом Татьяна Доронина в своей книге. - Когда я открывала тяжелую железную дверь, ведущую на сцену, я старалась делать это осторожно и бережно. Эту дверь открывали Станиславский, Хмелев, Булгаков и еще многие неповторимые, прекрасные, с живой душой и пониманием своего человеческого, гражданского и профессионального долга. Они волновались, трепетали, боялись и радовались. Овации зрительного зала были для них привычны и каждый раз "внове"… Для меня старое здание было не зданием "вообще", а единственным и единственно возможным местом, где всегда будет тот МХАТ, который "лучше всех театров в мире".
Школа-студия МХАТ - знаменитое учебное заведение, существующее на базе не менее знаменитого театра.
На всю жизнь Тане запомнилось первое занятие с Вершиловым. Он не любил много говорить "по поводу", предпочитая сразу "брать быка за рога", и потому начал с простого и конкретного задания: попросил студентов придумать маленький этюд на любую тему, желательно без слов, и показать его. Для некоторых это не представило затруднения. Например, Володя Поболь легко взял несуществующее весло, сел в несуществующую лодку, легко взмахнул "веслом" и "поплыл" по несуществующей реке, любуясь несуществующей рекой. Миша Козаков взял несуществующий стул, "снял с себя" несуществующий пиджак и стал долго и старательно его вешать на "спинку стула". А вот у Тани ничего не получалось. Она что-то долго перебирала руками, потом объяснила: "Это я цветы на стол ставлю". "А, - сказал Борис Ильич, - теперь все понятно".
Сколько ни занимались этюдами, она так их и не освоила. Не придумывались темы, не получалось изобразить то, что наконец придумала, каждый раз выходила с ужасом в центр аудитории и ждала только одного - когда же Вершилов скажет: "Довольно". Несуществующие предметы так и оставались для нее несуществующими. Легче стало, когда пошли этюды "на состояние". Почему-то они оказались понятнее, может быть, потому что тут уже требовалось "подключать себя". Так, в одном из этюдов требовалось показать, как в больнице она ждет результата операции. Оперируют кого-то близкого, поэтому страшно. Страшно так, что хочется метаться из угла в угол, но метаться нельзя, шуметь нельзя - это ведь больница. Можно только ждать и прислушиваться, пытаясь понять, что происходит за дверью операционной, что ждет ее в результате: радость или горе. Наконец открывается дверь, и она ступает навстречу то ли счастью, то ли отчаянью. Однажды на занятия по этюдам заглянул И. М. Раевский, руководитель курса. Увидев этот "больничный" этюд Дорониной, он долго молчал, потом сказал: "А это… серьезно".
А вот Вершилов ее не хвалил. Он вообще хвалил кого-либо редко. Когда ему что-то нравилось, ученики угадывали это по выражению его лица: глаза у него становились влажными, он краснел и быстро доставал платок.
Еще одним любимым педагогом всех студийцев был Александр Сергеевич Поль, преподаватель западной литературы. Он открывал дверь, большой тяжелый портфель летел по воздуху и плюхался на стол, педагог входил энергичным шагом, бросал веселый взгляд на студентов и говорил что-нибудь необыкновенное, словно продолжая только что сказанную фразу: "То солнце, что зажгло мне грудь любовью, открыло мне прекрасной правды лик!"
И уже не требовалось рассказывать долго о величии гения Данте, об уникальности его "Божественной комедии", о том, что хотел сказать автор. Он подключал студентов к писателю и его произведениям эмоционально, говоря о нем как о нашем современнике. После его рассказа хотелось тут же бежать в библиотеку, брать книгу и погружаться в нее, упиваться ею. Поль заражал студентов своей одержимостью, своей любовью, своим преклонением перед гениями мировой литературы. Он открывал перед будущими актерами их красоту, глубину и неоднозначность и в то же время делал доступными пониманию.
На экзаменах он оценивал знание предмета тоже весьма своеобразно. Казалось, он оценивал не столько знание произведений, сколько любовь к литературе, личное отношение к автору и его творениям. Однажды Таня попросила его принять у нее экзамен досрочно, ей надо было раньше уехать в Ленинград.
- Когда вы сможете принять у меня экзамен? - спросила она у Александра Сергеевича после лекции.
- Сейчас, - ответил он. - Я иду в ГИТИС, вот по пути вы мне все и расскажете. Так какие переводы пьес Шекспира вы знаете?
- Кронеберга, Лозинского и Пастернака.
- Чьи предпочитаете?
- Пастернака.
- Почему же не Лозинского? - спросил Поль почти угрожающе.
Ну все, подумала она. Значит, ему больше нравится Лозинский. Но что же делать, не кривить же душой…
- Мне кажется, что Пастернак грубее, менее лиричен, чем Лозинский, и эта грубость ближе к эпохе и более похожа на Шекспира.
- Что значит "более похожа"? На ваш взгляд, это только похоже, но не Шекспир?
- К сожалению, - совсем скиснув и решив, что зачет ей не светит, отвечала поникшая студентка.
- Вы что, английский знаете?
- Нет.
- Так почему же вы это решили? От невежества?
- Интуитивно, - тихонько прошептала она. - И потом… я сравнивала переводы. В них… недосказанность.
- Прочтите для примера, - вдруг оживился преподаватель. И она стала читать. Сначала строчки в переводе Лозинского и Пастернака, потом сонеты в переводе Пастернака и Маршака, потом еще и еще. Они остановились на углу улицы Герцена и Собиновского переулка и все никак не могли закончить… нет, уже не экзамен, просто разговор о важном, который был одинаково интересен и педагогу и студентке.
- Давайте вашу зачетку, - наконец сказал Поль. - Я вам поставлю две пятерки: одну сейчас, вторую в январе, на зимней сессии.