Всего за 199 руб. Купить полную версию
Уже в детстве Александр необыкновенно "обходителен". Это – "редкий экземпляр красоты, доброты и смышлености", – писала о нем Гримму Екатерина. "О! он будет любезен, я в этом не обманусь" – эти слова относились к трехлетнему Александру. И действительно, "господин Александр" умел подходить к людям, умел им внушить по первому впечатлению симпатии и даже восторг.
"Это сущий прельститель", – сказал о нем Сперанский. Это "привлекательная особа, очаровывающая тех, кто соприкасается с ним", – повторил то же Наполеон Меттерниху. Привлекательная наружность Александра, "почти женская", по выражению Вигеля, сама по себе уже вызывала такое обольщение, и особенно среди женщин. "Грациозная любезность" Александра, его "умелая почтительность", "величественный вид", "бесчисленное множество оттенков" в голосе и манеры, отмечаемые графиней Шуазель, чудные, красивые "позы античных статуй", "глаза безоблачного неба", – все это придавало внешнее обаяние его фигуре.
Вот, напр., запись Жихарева в дневнике 2 сент. 1806 г.: "Какая величавая наружность. Какой красавец и ко всему этому – какая душа! Что за ангельское лицо и платоническая улыбка".
Система воспитания и условия, при которых протекали юные годы, лишь изощрили природные черты – "се grand charmeur’a" – эту поистине виртуозную способность приспособляться и подносить при желании каждому "любимое его кушанье". Александр поражал своей "обходительностью" в три года, когда воспитание и среда не могли еще оказать влияния. Затем ему пришлось пройти хорошую школу угождения властолюбивой бабке и подозрительному отцу. И тут помог воспитатель, опытный царедворец Н.И. Салтыков. Александр прекрасно умел лавировать между салоном Екатерины и гатчинской казармой Павла, хотя и писал Кочубею, что ему очень трудно держаться "золотой середины". Ему приходилось жить "на два ума, – говорит Ключевский, – держать две парадные физиономии".
Это, правда, была хорошая школа скрытности и неискренности, но школа, которую легко было пройти Александру: и в салоне, и в казарме он чувствовал себя как дома. От перемены он отнюдь не попадал в "страдательное положение", и тяжелая "служба" при Павле не могла надломить его "восторженной и благородной натуры". Как ни странно, но восторженный поклонник просветительной философии был страстный любитель всякого рода фронтовых обязанностей. Очевидно, это была врожденная, наследственная черта, – черта, отличавшая деда и дошедшая до нелепых пределов при отце. Эту любовь к "милитаризму" в юные годы отмечает нам и воспитатель Александра Протасов в 1793 г., и друг его юности Чарторижский (1797 г.). Александр жалуется Лагарпу, что при Павле "капрал" предпочитается человеку образованному и полезному, но и сам предпочитает Аракчеева любому из своих друзей и охотно с ним переписывается в это время на тему о муштровке солдат. Это "по нашему, по-гатчински", – с удовольствием констатировали великие князья, когда речь заходила о сравнении двух порядков (Чарторижский).
Любовь к военным экзерцициям Александр сохранил на всю свою жизнь, уделяя им наибольшее время, и она, в конце концов, обращается действительно в "парадоманию", как назвал эту склонность Александра тот же Чарторижский. Молодой царь в периоде мечтаний о реформе одинаково занят и своими фронтовыми занятиями. Так, в 1803 г. он дает свое знаменитое предписание: при маршировке делать шаг в один аршин и таким шагом по 75 шагов в минуту, а скорым по 120 "и отнюдь от этой меры и каденсу ни в коем случае не отступать". Ген. С.А. Тучков в своих записках дает очень яркую картину казарменных наклонностей Александра, когда в 1805 г. автор записок попал в Петербург. Его двор, рассказывает Тучков, "сделался почти совсем похож на солдатскую казарму. Ординарцы, посыльные, ефрейторы, одетые для образца разных войск солдаты, с которыми он проводил по нескольку часов, делая заметки мелом рукою на мундирах и исподних платьях, наполняли его кабинет вместе с образцовыми щетками для усов и сапог, дощечками для чищения пуговиц и других подобных мелочей". Беседует Александр с Тучковым на тему, что ружье изобретено не для того, чтобы "им только делать на караул", и вдруг разговор сразу прерывается, так как Александр увидел, что гвардия при маршировке "недовольно опускает вниз носки сапогов". "Носки вниз!" – закричал Александр и бросился к флангу. Александр целыми часами в это время мог проводить в манеже, наблюдая за маршировкой: "Он качался беспрестанно с ноги на ногу, как маятник у часов, и повторял беспрестанно слова: "раз-раз" – во все время, как солдаты маршировали". В то же время Александр тщательно смотрел, чтобы на мундире было положенное число пуговиц, зубчатые вырезки клапанца заменяет прямыми и т. д.
Помимо Тучкова мы имеем немало и других аналогичных свидетельств.
"С грустью видят, – говорила Мария Федоровна в письме 18 апреля 1806 г., заключающем материнский совет обратить внимание на неудовольствие, существующее в столице и в провинции, – что Вы отдаете слишком много времени мелким ежедневным упражнениям, которым должны заниматься субалтерн-офицера".
В самый разгар творческой как бы работы на Венском конгрессе, когда шла речь о Польше, в чем Александр был лично заинтересован, так как вопрос затрагивал его самолюбие, он отдает предпочтение гусарской форме. Анштет должен представить записку о Польше, но он не торопится, ибо в данный момент Александр "слишком занят гусарской формой и безутешен, не имея подходящей, тогда как король прусский уже появился в форме гусара" (Фурньер).
И действительно, Александр – в этом отношении совершеннейший отец. Он всегда готов заниматься смотрами. Он считал, как и отец, рассказывает М.И. Муравьев-Апостол, своей "священной обязанностью" присутствовать каждый раз при разводе в Семеновском полку. Даже в июне 1812 г. в Вильне разводы занимают первое место. На смотрах Александр видит только наружность: стойку, вытянутый носок, неподвижность плеч, параллелизм шеренг, как сообщает позднее – в 1820 г. – ген. Сабанеев, сам большой фронтовик. "У нас были шаги петербургские, могилевские и варшавские", – дополняет Муравьев. Эти шаги измерялись по хронометру, и надо было шагать так, чтобы султан на голове не шевелился.
В.И. Бакунина рассказывает в своих воспоминаниях, как 13 января 1812 г. арестовываются все офицеры третьего баталиона пешего полка гвардии за "плохую маршировку". Был сильный мороз, и офицеры озябли… Хорошо известен случай, столь сильное впечатление произведший на И.Д. Якушкина, в 1814 г., когда Александр бросился с обнаженной шпагой на мужика, пробежавшего через улицу перед лошадью императора, готовившегося отдать честь императрице. Блестящий маневр по всем правилам искусства не удался, и это взорвало всегда столь сдержанного Александра. Чем дальше, тем больше. И в конце концов "разводы, парады и военные смотры были почти его единственные занятия" (Якушкин).
Это был удел и для всех военных. В одном неопубликованном еще письме молодого кн. И. Щербатова к отцу и сестре в 1817 г. раздается горькая жалоба, что все время с 3 час. утра до 6 вечера уходит на военные экзерциции: с 7 – 11 в роте, с 11 – 1½ развод, 2–5½ ученье в манеже. "Странно ли после сего, – пессимистически замечает молодой служака, – что большая часть из нас никуда не кажет носу"… Военные занятия настолько поглощали самого Александра, что в 1824 г., узнав о смерти той, которую считал своей дочерью, Софьи Нарышкиной, он заливается слезами, но тем не менее отправляется на учение и, только окончив его, едет поклониться праху умершей… Вероятно, и военные поселения, достигшие под аракчеевской палкой изумительных совершенств в делах военных экзерциций, Александр любил преимущественно за эту сторону, которая так радовала его душу. Константин Павлович, большой любитель "гатчинской муштры" и аракчеевской шагистики, искренно восторгавшийся теми "штуками", которые на смотрах проделывала французская армия, и тот ужасался теми крайностями, к которым приводило увлечение Александра фронтом. В 1817 г. он выразил даже уверенность, что гвардия, поставленная на руки ногами вверх, а головой вниз, все-таки промарширует – так она вышколена и приучена танцевальной науке.
Какая же разница между Павлом и Александром? В данном случае никакой: "жестокость и грубость, заведенная Павлом, не искоренялись в царствование Александра, а поддерживались и высоко ценились" (М.И. Мур. – Апостол). Военщина возведена в идеал – недаром в период Веронского конгресса Александр с откровенностью говорил старой кн. Мещерской, что он презирает все, не носящее формы. "Люди гнусного вида во фраках" – так позднее характеризовал правительственный акт некоторых участников 14 декабря – очевидно, были глубоко антипатичны и Александру.
Быть может, любовь к фронту у Александра объясняется отчасти и свойственным ему формализмом. Ген. Ермолов говорил, что любовь к "симметрии" у Александра являлась наследственной хронической болезнью. Сенатор Фишер рассказывает, что Александр сердился, если лист бумаги, на котором представлялся доклад, был 1/8 дюйма больше или меньше обыкновенного. Если первый взмах пера не выделывал во всей точности начало буквы А, император не подписывал указа.