Всего за 154.9 руб. Купить полную версию
Можно подумать, что Брантом придерживается сенсуалистских и гедонистических идей ("…наслаждение - вот главное в любви и для мужчин, и для женщин", - пишет он. Или в другом месте: "…когда добиваешься нежной благосклонности, всякое предприятие кажется нетрудным, битва - простым турниром, а гибель - победой"). Пора отбросить или хотя бы самым существенным образом пересмотреть оценку эпохи Возрождения как поры безудержной и откровенной "раскрепощенной плоти". И лирика эпохи, и даже книга Брантома говорят о том, что все было гораздо сложнее, многообразнее и глубже. Мы не знаем, какова была личная жизнь Брантома, его интимная жизнь. О некоторых его кратковременных любовных связях, о простом придворном волокитстве за фрейлинами кое-что известно. Но вряд ли он ждал вполне определенной благосклонности и от своей невестки Жаккетт де Монброн, и тем более от "королевы Марго". Ему, бесспорно, были ведомы и восхищение женщиной, и обоготворение ее (что позже рационалист Стендаль назовет "кристаллизацией"). Он знал - и отчасти описал - и такое состояние души, когда "любовный жар" затухает, когда вожделение уступает место иному чувству. Не будем искать его названия; к тому же и вожделение очень часто органически связано с тем, другим чувством, которому мы не решаемся подобрать название и которое в обиходе называют - упрощенно и обедненно - "влюбленностью" или "любовью".
Итак, позиция Брантома сложнее и глубже, что не могло не отразиться на самой повествовательной ткани книги.
Но сперва присмотримся к ее названию. Слово "дамы" однозначно показывает, из какой среды выбирает Брантом своих персонажей. Сложнее со словом "галантные". Зафиксированное в текстах XIV в., оно обозначало подвижность, непоседливость и т. д. У Рабле оно уже значит "предприимчивость, находчивость, хитрость", недаром это слово приложено к Брату Жану. Но постепенно к рубежу столетий, то есть тогда, когда писал Брантом, слово начинает приобретать сразу несколько новых значений, а для нашего автора, видимо, одно. Слово "галантный" означает теперь и благовоспитанность, и изящество, и обходительность - и все это так или иначе в сфере любовных отношений (уместно обратить внимание на то, что это слово употреблено уже в первой строке "Принцессы Клевской" г-жи де Лафайет).
Свободное течение рассуждений о любви не могло не быть насыщено обильнейшим числом примеров. Но затруднительно сказать, придерживался ли Брантом дедуктивного или индуктивного метода, то есть к сложившимся у него выводам он подбирал эффектные примеры или же частные случаи приводили его к обобщению, к выводу общезначимому.
Однако в последних "рассуждениях", особенно в самом последнем, почти нет морализаторских умозаключений. Им на смену приходят просто "рассказы из жизни", которые совсем не обязательно иллюстрируют тему, вынесенную в заголовок. Иногда такие рассказы занимают не одну страницу и в этом отношении перекликаются с брантомовскими "Жизнеописаниями знаменитых женщин".
Уже в "Рассуждении четвертом" мы вдруг сталкиваемся с очень длинным (чуть не десять страниц) рассказом о судьбе и душевных качествах Марии Арагонской, жены маркиза дель Васто. Уже здесь Брантом возвращается к жанру исторического портрета. Новеллистический характер носит длинная история любовной связи брата писателя с г-жой де Ла Рош. В еще большей мере новеллистична и анекдотична история о Франциске I и брошенной им г-же де Ша-тобриан. Подобных примеров могло бы быть больше, но перейдем к другой особенности "Галантных дам". В этой книге Брантом нередко обращается к своим предшественникам и ссылается или даже кратко пересказывает новеллы
Боккаччо, Банделло, Маргариты Наваррской. К творчеству последней писатель, естественно, обращается особенно часто, причем в конце "Рассуждения первого" мы находим подробный анализ-пересказ неизвестной нам новеллы Маргариты.
Как уже отмечалось, степень эротизма от "рассуждения" к "рассуждению" снижается. На смену любовным сценам приходят рассказы о смелости, страстности и силе духа женщин (например, история г-жи де Немур), а на смену "галантным" дамам - рассказы о женщинах славных, знаменитых, замечательных.
И вот что симптоматично: когда речь идет о легкомысленном флирте, забавных любовных причудах и затеях, тон повествования весел, стремителен и, как сказали бы мы сейчас, фриволен, когда же Брантом начинает повествовать о чувстве сильном, сталкивающемся со всяческими препятствиями, подчас неодолимыми, то обнаруживаем, насколько изменилась тональность книги - в ней усиливаются трагические нотки, ибо развязки многих рассказываемых Брантомом историй кровавы и жестоки (как у его современника Франсуа де Россе): мужья, не вынеся позора измены, собственноручно убивают неверных жен, а слишком настойчивые любовники и даже просто назойливые поклонники удостаиваются яда или удара кинжалом.
"Галантные дамы" окажутся книгой трагической, если представить себе Брантома, удаленного от двора, немощного, живущего в деревенской глуши. Это хорошо почувствовал Мериме, написав: "Достигнув зрелости, Брантом начал замечать, что без особой пользы провел лучшие годы и ничего не сделал для своего возвышения. Довольствуясь видимостью, он пренебрег реальностью. Он страстно домогался дружбы великих мира сего, но слишком явно показывал им, что его преданность можно купить ценою улыбки и добрых слов. Он делал вид, будто пренебрегает почестями, и его поймали на слове. Он видел, однако, что его прежние сотоварищи заняли высокие посты, стали важными сановниками, а на него, всеобщего любимца, по-прежнему смотрели как на человека незначительного. После долголетних успехов у дам и множества любовных похождений он остался одиноким в возрасте, когда уже трудно связать себя законными узами и почти смешно искать легких побед" . Далее Мериме отмечает, что Брантом "писал лишь для немногих, хорошо осведомленных лиц и хотел освежить эти приключения в их памяти, но отнюдь не намеревался содействовать распространению скандальных слухов" . Вот тут тонкий и умный Мериме ошибается: Брантом наполнил свою книгу множеством интереснейших сведений, но писал он - особенно "Галантных дам" - прежде всего для себя, стараясь вновь пережить - уже за письменным столом - те сердечные волнения и наслаждения плоти, которые он испытал в молодости, но еще вернее - которые он мог бы, но не удосужился, не сумел испытать.
А. МИХАЙЛОВ
ГАЛАНТНЫЕ ДАМЫ
Господину герцогу Алансонскому и Брабантскому, графу Фландрскому, сыну и брату наших королей
Монсеньёр,
Памятуя о том, как часто Вы оказывали мне при дворе честь, удостаивая доверительными беседами, полными метких острот и занятных побасенок, всегда столь уместных в Ваших устах, словно ум Ваш, широкий, изощренный и скорый на выдумку, мгновенно рождал их к случаю, облекая затем в блестящую форму, я принялся за писание сих рассуждений, в меру моего умения и усердия, дабы хоть некоторые из них, придясь Вам по душе, позволили приятно провести время, напоминая о скромном придворном, коего отметили Вы своим вниманием.
Итак, Вам посвящаю я, Монсеньёр, сию книгу, с нижайшей просьбою освятить ее Вашим именем и титулом в ожидании того, когда я завершу более серьезные труды. Я почти уже докончил один из них, посвященный жизнеописанию шести величайших принцев и воинов, коих знает ныне христианский мир, а именно: брата Вашего, короля Генриха III, Вашего Высочества, зятя Вашего, короля Наваррского, Монсеньёра де Гиза, Монсеньёра дю Мэна и Монсеньёра принца Пармского; там перечисляю я ваши высокие достоинства, заслуги, подвиги и победы, и пусть судят мой труд те, кто превосходит меня в писательском искусстве.
А пока что, Монсеньёр, я молю Господа приумножить величие, процветание и благорасположение Вашего Высочества, коего я навечно являюсь покорнейшим, нижайшим и преданнейшим слугою и подданным по имени
Де Бурдей
Я посвятил сию вторую "Книгу о Женщинах" вышеназванному мною сеньёру Алансонскому еще при жизни его, памятуя о его любви и милостивом ко мне расположении, доверительных беседах и внимании, с коим выслушивал он мои забавные истории; ныне же, когда его священные благородные останки покоятся в королевской усыпальнице, я не намерен изменять свое посвящение и отнесу его, увы, к царственному праху и благословенной душе, чьи высокие достоинства, подвигнувшие его при жизни на славные дела, восхваляю вместе с добродетелями других великих принцев и военачальников, к числу коих он принадлежал, даром что почил в бозе столь молодым.
Засим довольно рассуждать о вещах серьезных, пора обратиться к веселым.