Всего за 199 руб. Купить полную версию
Впрочем, наша поездка в освобожденный Краков только начинается.
В нашем распоряжении все тот же "Виллис" и спокойный, медлительный водитель-сибиряк с его неизменной присказкой: "Тише едешь - дальше будешь".
Здесь она к месту. То тут, то там предостерегающее "Мины!". Мы медленно двигаемся по уже расчищенным маршрутам с визитными карточками - добрыми напутствиями наших саперов: "Разминировано", "Мин нет".
…Меня потянуло к знакомым местам. Завернули к Монтелюпихе. Вот оно, мрачное здание краковской тюрьмы. Нам с Ольгой повезло. А сколько погибло в этом каменном мешке под пытками, сколько загубленных жизней на совести одного нашего общего "знакомого" - следователя-"весельчака"?
Я закрыл глаза и отчетливо, как на экране, увидел стены своей камеры. В ржавых пятнах от крови, исцарапанные ногтями, исписанные огрызками карандашей.
Если бы тюремные стены могли заговорить… Если бы…
Оглянулся. Рядом беззвучно, глотая слезы, плакала Ольга. И в глазах ее я читал тот же вопрос, который не давал покоя и мне: "Что с татусем, Стефой, Рузей? Живы ли?..".
Врубли… Врубли… Никогда не забуду то, что вы сделали для нашего дела.
Тогда, в схроне, затаив дыхание, сжавшись в комок ненависти, я знал, я был уверен: Комар не подведет, не выдаст. Верил и в старого Михала: и он из той породы, что хоть гвозди делай. Но Стефа? Откуда у этой девчонки взялись силы? Лежала под дулом автомата, избитая, в кровоподтеках, рядом с моим схроном. Тут даже слов не надо. Жест рукой, поворот головы - и конец. Выстояла. Ничем не выдала капитана Михайлова. Низкий поклон и тебе, татусь, и вам, милые сестры Стефа и Рузя, за вашу стойкость, за любовь и веру в мою страну, за ваш подвиг.
…Из Монтелюпихе девчата потащили меня на Тандету.
- Показывай, показывай, дядя Вася, где ты расстался со своими ангелами-хранителями.
Пришлось показать. Внешне Тандета за шесть месяцев почти не изменилась. Такое же бойкое место. Кипит, бурлит "черный рынок". Появились и новые лица. Монашенки с чопорными лицами, в высоких, накрахмаленных снежно-белых воротничках. Тоже что-то продают, покупают.
Побывали мы с девчатами в кино. Крутили какую-то довоенную комедию. Кажется, "Иван Иванович сердится".
Затем до вечера бродили втроем по улицам, площадям, слушали оживленный гомон города. Радовались сияющим, счастливым лицам. И плыли нам навстречу старинные дворцы, замки с башнями и флюгерами. В костелах шло богослужение. Сквозь открытые двери доносились торжествующие звуки органа. Зимнее солнце застревало на разноцветных витражах. После руин и пепла Днепропетровска, Киева уцелевший, спасенный Краков казался чудом.
Мы остановились в старой гостинице в центре города, неподалеку от Сукениц. Я проснулся словно от толчка. Подошел к окну. Над ночным городом стремительно проносились облака. На какой-то миг в разрыве туч показалась луна, и, словно в спешке, выросли из тьмы строгие стрельчатые линии Мариацкого костела, башни, тающие в сизой дымке неясные очертания шпилей, расплывающиеся силуэты Вавеля.
На площадях стояли Т-34, армейские машины, крытые брезентом, повозки, кони. Крыши домов стыли под серебристо-синеватым снегом, уходили ввысь колонны Сукениц, неяркий отблеск луны падал на памятник Адаму Мицкевичу. И с ясностью, никогда раньше не испытанной, я не просто увидел, но почувствовал сердцем, как невыразимо прекрасен этот город на Висле, каким близким и дорогим стал он за последние месяцы для всех нас.
С Павловым мы встретились на второй или третий день в Енджеюве - под Ченстоховой, где тогда располагался штаб 1-го Украинского фронта.
"Павлову, срочно…" или просто: "Павлову…" - так начинались почти все наши радиограммы.
Сто пятьдесят шесть дней и ночей вел я в эфире и мысленно разговор с человеком, который стоял теперь перед нами. Он явился на нашу квартиру, когда мы уже успели отдохнуть, но заботливую руку Бати (Батей полковника прозвала Груша, так оно и пошло) мы почувствовали значительно раньше.
Уютная квартира, новое обмундирование, накрахмаленные, как в добрые, довоенные времена, простыни, пайки, письма и приветы от родных - все это, словно по щучьему велению, мы получили уже в первые часы нашего пребывания в Енджеюве.
Примчался Гроза - мой верный помощник, как всегда, сияющий, полный самых радужных надежд:
- Поздравь, капитан, получил назначение в артдивизион.
А вечером пришел Павлов. И не один, а с адъютантом и каким-то незнакомым офицером. Из бездонных карманов адъютантской шинели была торжественно извлечена фляга со спиртом:
- За встречу, за строгое соблюдение сухого закона при исполнении боевого спецзадания.
Мы выставили на стол свои запасы. Я представил Павлову пополнение "Голоса" - группу диверсантов-разведчиков Евсея Близнякова.
- Ну, здоровеньки булы, козаки!
Широкоплечий, плотный, несколько грузноватый для своих лет, с глубоко запрятанной лукавой смешинкой в глазах, Павлов и впрямь походил на гоголевского атамана. Много теплых слов было сказано, много хороших песен спето в тот незабываемый для нас вечер. Павлов стал собираться. Его ждала ночная работа. Откуда-то с запада шли от наших боевых товарищей новые радиограммы: "Павлову, срочно…"
- Ну вот мы и дома, - тихо проговорила Ольга, когда гости ушли. - Вот мы и дома.
Вскоре назначения в разные части действующей армии получили Митя-Цыган, Евсей Близняков, Семен Ростопшин, Заборонек, Саша-Абдулла. Разыскали своих летчики Валентин Шипин и Анатолий Шишов. Они возвратились в бомбардировочную авиацию.
* * *
От всей группы осталось нас трое: я, Ольга, Анка.
Первые дни я был занят неизбежной канцелярщиной. Сто пятьдесят шесть дней в тылу врага трудно ложились в скупые строки отчета.
Группа собрала и передала в штаб свыше ста пятидесяти радиограмм о дислокации фашистских дивизий и воздушных эскадр, штабах и аэродромах, воинских перевозках по железным и шоссейным дорогам, примерно двенадцать тысяч цифровых групп шифра.
В боевых операциях группа "Голос" уничтожила более ста гитлеровцев, пустила под откос несколько эшелонов, подорвала несколько мостов.
Как мне стало известно позже, командование дало такую оценку деятельности группы:
"Материалы группы "Голос", действовавшей в чрезвычайно трудных и сложных условиях, были исключительно точны и важны: все разведданные были подтверждены боями".
В дни берлинской операции я находился не на Главном направлении, а на Дрезденском. К этому времени и Груши уже не было с нами. В Дрезден вместе с штабом фронта из всей группы "Голос" попало нас двое: я да Ольга.
В Дрездене, на Эльбе, нас застала Победа.
Город дымился в развалинах. Накануне прихода наших войск американцы, руководствуясь отнюдь не союзническим долгом и целесообразностью, буквально перепахали бомбами древний Дрезден.
Мы шли по улице, запруженной войсками. Десантники в маскхалатах, не выпуская оружия из рук, спали на теплой броне Т-34. Им не мешали ни праздничная пальба, ни песни и пляски под залихватские звуки сотен гармоник.
Ротный повар, как две капли воды похожий на нашего Абдуллу, щедро одаривал солдатской кашей немецких ребятишек, выстроившихся в длинную очередь.
Солнце светило вовсю.
- Как зовут тебя, капитан Михайлов? - неожиданно сказала Ольга.
- Березняк. Евгений Березняк. А тебя, Комар?
- Лиза… Елизавета Вологодская. Вот и познакомились, капитан. Где теперь наши?
Подошли к развалинам Цвингера - бывшей резиденции саксонских королей. Кто-то установил репродуктор.
Мы услышали Москву, ликующий голос Левитана: "Победа, дорогие соотечественники, Победа!".
…Свободного времени было много. Привел в порядок свои записи, сделанные сразу после выхода из вражеского тыла. Получилось что-то вроде дневника.
Днем отправлялся на экскурсии, как сам назвал свои прогулки по городу и окрестностям. Впрочем, им скоро пришел конец.
Как-то меня и Ольгу вызвали в штаб. Нам вручили документы. Выдали продовольственные талоны на дорогу. И началась для нас мирная жизнь.
Василий Степанович
Все эти годы мне очень хотелось встретиться с Василием Степановичем - моим учителем по разведшколе, поблагодарить за все, что он для нас сделал.
После демобилизации я снова в должности заведующего гороно Львова, а затем - начальник управления школ Министерства просвещения УССР. Часто бывал в Москве. Наводил справки, звонил по домашнему телефону. И женский голос, не вдаваясь в подробности, неизменно отвечал: "Василий Степанович в длительной служебной командировке". Встретились мы только в феврале 1969 года. А нашел меня Василий Степанович еще раньше - сразу после появления в "Комсомолке" повести "Город не должен умереть". Поздравил. Завязалась переписка. И вот мы сидим в уютном номере гостиницы "Юность".
Василий Степанович в штатском. Уже несколько лет как расстался с делом, которому отдал почти всю свою "взрослую" жизнь. Персональный пенсионер. Работает. Сколько же мы не виделись? Почти четверть века.
- Рапорт помнишь? А ведь получился разведчик. Я сразу почувствовал - будет толк, особенно после истории с папиросной фабрикой.