Чем больше вглядываешься в картину, тем заметнее становится, как расслаблена и безвольна фигура подвыпившего бражника, будто и на него что-то давит, - в непринужденной, на первый взгляд, позе скрыта неуверенность. Пьяная улыбка готова вот-вот обернуться пьяными слезами, и тогда голос пьяницы тоже вольется в дуэт "униженных и оскорбленных"… Образ этот не менее характерен для творчества Соломаткина, чем согретые душевным теплом образы бродячих артистов. В пору обличительства, когда произведения искусства клеймили недостатки как отдельных личностей, так и всего общества в целом, художник последовательно избегает однозначно отрицательных персонажей. Точнее, если Перов, Шмельков, Неврев, Прянишников и другие негативную характеристику персонажа акцентируют, Соломаткин ее намеренно ослабляет. И служители культа ("Пляшущий монах", "С молебном") - вспомним, какими изображал их Перов, достаточно назвать "Чаепитие в Мытищах", - и нищие бродяги, и нарушители общественного порядка ("Препровождение арестованных") запечатлены художником с долей юмора, иногда - с насмешкой, но никогда в его характеристики не проникает презрение и гнев. У Соломаткина не было ни сил, ни желания активно протестовать, смире-. ние осознавалось им как естественная христианская позиция - заповедь "не судите, да не судимы будете" воспринималась живописцем, обладавшим многими человеческими слабостями, обостренно и очень лично. Он слишком хорошо знал, что самое страшное в жизни - это жизнь, понимал и прощал чужие недостатки, жалел и любил всех - и тех, кто находился на самом дне, и тех, кому повезло чуть больше. Главное в отношении Соломаткина к людям - то, что, по его мнению, каждый, независимо от положения в обществе, может оказаться в смешном положении, и в то же время каждый - достоин жалости. Слова Брешко-Брешковского, одного из первых исследователей творчества живописца: "Соломаткин ничего не проповедовал, никого не поучал. Он был только художник" , - вполне справедливы, хотя и нуждаются в оговорке. Соломаткину действительно не были свойственны морализующие тенденции; мог ли он быть тенденциозен и нравоучителен, сам оказавшись жертвой тех пороков, против которых выступали его коллеги шестидесятники? Кабаки, трактиры и их обитатели - это мир, который оказался Соломаткину слишком хорошо знаком, без которого он просто не мог существовать и потому воспринимал его как нечто само собой разумеющееся. Но несмотря на это, искренность чувства в соломаткинских полотнах в сочетании с внешне беспристрастной манерой повествования рождала и рождает у зрителя ощущение трагически конфликтного существования человека в мире.
Многие исследователи писали о любви Соломаткина к малым голландцам и фламандцам XVII века. Интерес к их творчеству, являвшему собой классический период в развитии жанра, в России 60-х годов XIX века вполне естествен, тем более, что уже тогда работы А. Остаде, Д. Тенирса, А. Броувера были прекрасно представлены в коллекции Эрмитажа. Увлечение Соломаткина трактирными сценами во многом способствовало тому, что исследователи очень, а может быть, и слишком часто искали и находили в его живописи родство с искусством этих мастеров:
Со старыми мастерами он был готов соперничать как по технике, так и по разработке почти однородных сюжетов .
Параллели склонны были видеть в "теплоте и насыщенности колорита, занимательности и выразительности сцен" и даже, как ни странно, в общем духе произведений. Нам представляется, что связь Соломаткина с малыми голландцами отнюдь не столь органична, а внешнее сходство не должно заслонять существенных различий в подходе художников к избранным сюжетам. Да, Остаде и Броувер, изображая крестьянские пирушки и трактирные баталии, подчас поднимаются до подлинного драматизма, но им совсем не свойственна та сильная лирическая интонация, то обостренное сопереживание происходящему, которые столь типичны для Соломаткина. Остаде и Броувер развлекают зрителя, посмеиваясь над своими героями. Сцены пьяного разгула для них в первую очередь комичны, тогда как у Соломаткина в них заключена подлинная трагедия.
Герои Соломаткина - в значительной степени, отражение незащищенной, хрупкой души художника. Все они автобиографичны, все немного "Мармеладовы":
Для того и пью, что в питии сем сострадания и чувства ищу. Пью, ибо сугубо страдать хочу! .
Юмор у Соломаткина особенный, очень национальный, не знаешь порою - смеяться или плакать вместе с художником, и в этом он близок русским пи-сателям-разночинцам 1860-х годов - А. И. Левитову, Николаю и Глебу Успенским.
25 А. ван Остаде. Деревенский праздник. Фрагмент. 1640-е гг.
Сама российская действительность породила тип творческой личности, страдающей от непонимания общества, косности окружающей жизни.
Гоголевский "смех сквозь слезы" отзывался в сердцах многих современников писателя.
Довольно распространенным в России оказался тип человека, чей юмор, по определению А. И. Герцена, "не имел ничего светлого, это был юмор человека, живущего в разладе с собой, со средой, сильно жаждущего выйти на покой, на гармонию - но без большой надежды" . Соломаткин же словно постоянно иронизирует над собой, его "лирический герой" не боится показаться смешным, хотя, исполняя отведенную ему роль, достигает порою удивительно пронзительных интонаций. Эта способность к самоиронии - редкий дар, выделяющий Соломаткина среди многих современников.
Другую особенность художника, свойственный ему гротеск, следует искать не только в гипертрофии мимики, остроте поз и жестов, но и в самом выборе и трактовке сюжетов. Так, к "кабацкой" теме обращались многие современники Соломаткина. Для В. Г. Перова и В. Е. Маковского, крупнейших русских жанристов, эта тема оказалась тесно связана с темой несчастливой женской судьбы. Щемящее одиночество, тоскливое ожидание, покорность, которыми веет от забытой в санях женской фигуры на полотне "Последний кабак у заставы" Перова; гневный и в то же время столь беспомощный, из последних сил, протест вставшей в дверях трактира женщины в картине Маковского "Не пущу!" - вот диапазон "переживания" темы этими художниками. Можно вспомнить и другие примеры обращения к сходным сюжетам: "Пьяный отец семейства" А. И. Корзухина (название вполне раскрывает тему), "1-е число" Н. А. Кошелева (молоденькая, убитая горем жена плачет, сидя у колыбели, над пустым кошельком пропившего деньги мужа), "Пьяный муж" Н. П. Петрова…
26 У питейного заведения. 1881. Кат. № 91
Но и на этом фоне Соломаткин остается оригинален: у него принципиально иной подход. Он ведет разговор "от первого лица"; в отличие от других жанристов, обращавшихся к "кабацкой" теме, он тенденциозен "наоборот", зачастую оказываясь защитником там, где другие выступают прокурорами. Сюжеты Соломаткина в известной степени примиряют зрителя с тем "героем", который в трактовках других художников способен вызвать лишь возмущение.
Кабацкая тема отражена в картине "Веселая жизнь у кабака", известной в нескольких вариантах. Первоначальным следует признать полотно, датированное 1865 годом (частное собрание). В 1873 году оно было литографировано А. А. Иконниковым и приобрело известность под названием "Деревня стареет- кабак новеет". Кроме того, имеется вариант 1877 года, названный "Перепляс" (Государственный художественный музей Белоруссии), а также 1881 года, ныне - в Витебском художественном музее. У всех трех полотен - один сюжет, но это не точные копии, в каждой имеются отступления от первоначального варианта, касающиеся главным образом количества изображенных персонажей и их трактовки. Наиболее цельным решением следует признать картину 1865 года, действие которой разворачивается у трактира с выразительным названием "Утешение". Вариант с датой "1877", вероятно, не до конца завершен: не закончено (или исправлено?) лицо упавшего мужика, выронившего из рук гармошку, повсюду на холсте заметны следы авторских переделок.
27 У трактира. 1865. Кат. № 127
Отдельные персонажи картины как бы сошли со страниц повести Г. И. Успенского "Нравы Растеряевой улицы" (1866). Это и дородный кабатчик, и "несчастные птицы понедельника", как называет Успенский мужиков, торопящихся опохмелиться после "бурно" проведенного воскресенья. Особенно выразительны фигуры первого плана: баба, стыдящая супруга, который свалился с ног и уже не в силах подняться, самозабвенно отплясывающие дьячок, мужик в разодранной рубахе и пьяная старуха. На варианте 1881 года отчетливо заметен наиболее трагичный персонаж во всей картине: слева у полуразвалившегося забора к бутылке прикладывается мальчишка, еще совсем ребенок. Подобный персонаж есть и в упомянутой повести Успенского: