Легенда о Джонатане-Чайке, "который живет в каждом из нас", окружена легендами же. Уже не раз – почтительно, бесстрастно или глумливо – на страницах периодических изданий история о том, как молодой человек романтического склада – потомок Иоганна Себастьяна Баха, летчик, одержимый своей профессией, но не слишком преуспевший в карьере, автор романов, не имевших успеха, и статей в специальных журналах – этакий американский вариант Сент-Экзюпери, – как он, прогуливаясь однажды по туманному берегу канала Белмонт Шор в штате Калифорния, услышал Голос, который произнес загадочные слова: "Чайка Джонатан Ливингстон". Повинуясь Голосу, он сел за письменный стол и запечатлел видение, которое прошло перед его мысленным взором наподобие кинофильма.
Но история удивительной чайки оборвалась так же внезапно, как и началась. Сколько ни старался Бах досочинить ее своими силами, ничего не получалось, пока лет восемь спустя в один прекрасный день ему таким же образом не привиделось продолжение.
Впоследствии на многочисленные письма и вопросы читателей и почитателей, доискивавшихся метафизического смысла "Джонатана", Ричард Бах всегда отвечал, что в отличие от романов, им самим сочиненных и созданных, ничего к написанному о чайке Джонатане прибавить он не может. Он выполнял в этом случае роль не столько автора, сколько медиума, и идея "Чайки" ему не принадлежит.
Такова вкратце легендарная, мистическая часть биографии "Джонатана", в которой проще всего усмотреть рекламный трюк, хотя "рыцари бедные" встречаются же порой на свете, а на Голоса, как известно, ссылалась еще Жанна д'Арк…
Впрочем, вторая – земная, реальная – жизнь "Чайки" не менее удивительна.
Не очень рассчитывая, по-видимому, на "бестселлерность" своего детища, Бах первоначально предложил рукопись в специальный журнал "Флайнг" ["Flying"], который ее отклонил, а потом в "Прайвет пайлот" ["Private pilot"], который ее принял и опубликовал. Впоследствии "Джонатан" был даже перепечатан в заграничных журналах в Австралии, в Бельгии, кажется, даже во Франции, но замечен не был. Автор пытался издать его отдельной книжкой – хотя бы для детей – но ничего не выходило. Пока однажды…
На этот раз роль провидения приняла на себя заведующая одним из отделов издательства "Макмиллан". Она искала что-нибудь интересное на популярную тему полетов и увидела в "Джонатане" нечто большее, нежели сказочку для детей.
Издательство приняло рукопись. Решено было снабдить ее иллюстрациями, и Ричард Бах нашел в полном смысле соавтора в лице своего знакомого фотографа-анималиста Рассела Мансона. История чайки Джонатан Ливингстон была издана в окружении замечательных по красоте фотографий, следующих за всеми перипетиями фантастического сюжета…
Так кончилось прозябание Ричарда Баха и началась третья и, может быть, самая необычайная жизнь "Чайки по имени Джонатан Ливингстон" – суперзвезды и мессии.
Нет ничего труднее и неблагодарнее, нежели пытаться предсказать успех книги или фильма, и ничего проще, как объяснять его задним числом. И, однако ж, я чувствую себя в некотором недоумении перед воистину феноменальным триумфом "Чайки по имени Джонатан Ливингстон" Ричарда Баха, появившейся отдельным изданием на исходе 1970 года. Многие читатели этой истории, даже будучи предупреждены заранее о коммерческом буме, последовавшем за выходом "Чайки" в свет, останутся, вероятно, в том же недоумении. Некоторые воспримут ее просто как мистификацию в духе "королевского жирафа" Гекльберри Финна, когда уже обманутые и "вовлеченные" склонны скорее вовлечь остальных, нежели самим остаться в дураках. Самое дотошное исследование "Джонатана" – суперобложки, полиграфии, текста, – как феномена "массовой культуры" с помощью самых эффективных структурных методов, в лучшем случае говорит о том, почему его читают, но ничего не говорит о том, почему его хотят читать.
Между тем зигзаги удачи довольно причудливы: так, церковные власти в Штатах, например, остались не довольны притчей, усмотрев в ней "грех гордыни".
Так или иначе, но жанр "Чайки" не традиционен для американской литературы, и – при всей тривиальности авторских приемов – не тривиален для литературы массовой.
Притча, философская сказка, вернее всего, поэма в прозе обращена автором к тем, как писали прежде, "немногим избранным", кто готов предпочесть ежедневной драке за рыбьи головы бескорыстное совершенство полета.
Таких оказалось много. очень много, наконец, великое множество. Увы, я не могу уже с должной мерой убежденности перевоплотиться – труд, обязательный для всякого литератора (в том числе критика), – в того молодого потребителя духовных благ, который создал авторитет "Чайке Джонатану". И не хочу, подобрав quantum satis подходящих к случаю цитат, пройти с читателем по кратчайшей прямой от информации к выводам. Такие понятия, как "молодежное движение", "хиппи", очень многое могут объяснить в феномене "Джонатана" – многое, но не все.
Я думаю, вещь эта, столь не похожая, казалось бы, на то, что обычно вызывает интерес широкой публики, соприкасается тем не менее с самыми разными явлениями, по разным поводам попадающим в фокус общественного внимания. Поэтому, заранее извинившись перед любителями информации и поклонниками эрудиции за отсутствие звонких цитат, я рискую предложить вниманию читателя всего лишь гипотезу, основанную на наблюдениях самого общего свойства, притом наблюдениях издалека.
Можно очертить несколько сфер, по касательной к которым успех той или иной вещи, столь не похожей на обычную популярную литературу, станет понятнее.
Первую из этих сфер, как ни странно это может показаться, я обозначила бы термином "истории о животных".
Ныне, с возникновением понятия "экология", человек, выделившийся из природы и еще так недавно исходивший из концепции коренной и немедленной ее переделки, попытался вновь ощутить себя ее частью и приобщиться ее тайн. В этом пункте, как нигде, наука сомкнулась с беллетристикой, и описание поведения животных – этология – почти без перевода со специального языка на популярный стало всеми излюбленным чтением. Романтизация единоборства с природой – еще недавняя, еще вчерашняя – сменилась пафосом единения с ней. На смену охотничьим подвигам явились подвиги естествоиспытателей, занимающихся спасением редких видов животных; взамен ружья появилось фоторужье, и ныне ни один из массовых иллюстрированных журналов не обходится без фоторассказов о представителях фауны разнообразных уголков земли. Я не говорю уже о прекрасных и читаемых наравне с художественной литературой книгах Даррела, Джой Адамсон, Гржимека и прочих.
Все это, разумеется, имеет мало общего с Джонатаном, осваивающем технику высшего пилотажа и достигающим бессмертия. Но когда этология, бионика, психология животных становятся в порядок дня, то кажется естественным, что следом за научными изысканиями Джона Лилли возникает фантастический роман Лео Сцилларда "Голос дельфинов", что авторы "Хроники Хеллстрема" – научно-популярной ленты о жизни насекомых – не довольствуются простой демонстрацией удивительных натурных съемок, но стремятся придать своему фильму черты своеобразной и зловещей "антиутопии", противопоставив неразумию человеческой цивилизации суперрациональную "цивилизацию" муравьев и пчел.
Философская сказка Баха целиком уходит в извечную область аллегорий. Но едва ли не случайно, что издательство и автор отказались от первоначальных рисованных иллюстраций к "Чайке" и признали их слишком "литературными". Едва ли случайно, что для иллюстрации притчи они обратились к "документальному" жанру – фотографии. Подлинность земли, моря и неба, полета чаек не только не пришла в противоречие с притчей, но даже придала истории необыкновенной чайки некую иллюзорную достоверность – сродни Голосу, который будто бы поведал ее Ричарду Баху, – ту странную двойственность впечатления, на границе невозможного и возможного, которая до "психологии животных" едва ли могла и существовать.
Надо сказать, что отношения притчи о Джонатане с привычными современному человеку документализмом этим не исчерпываются и иллюзорная достоверность возникает не только от сопряжения легендарной структуры сюжета с реальной фактурой фотографии. Подобием документальности аранжирована сама история.
Тренировки Джонатана, подробное и квалифицированное описание техники полета и фигур высшего пилотажа сродни репортажности "нового журнализма". И если притча проходит по касательной к области "психологии животных", то уж тем более соприкасается она с обширной областью, хорошо знакомой Баху, по имени которой называется журнал, куда первоначально предназначил он свой труд ("Флайнг" – "Полет").
Едва ли надо напоминать читателю о том пути, который на нашей памяти проделала авиация – от преодоления звукового барьера до выхода в космос, – чтобы объяснить завораживающий и полемический смысл вечного вопроса "зачем?" и бескорыстного стремления к совершенству.