Всего за 14.98 руб. Купить полную версию
Горностай выступил вперед и слащавым тоном проговорил:
— Твой отец был не дурак. А он не рассказывал тебе о том, что можно убить одним ударом копья? Например, вот так… или так?
С этими словами он выставил вперед копье и сделал несколько выпадов. Под смех пиратов мышонок парировал все удары.
По кивку горностая сзади к Мартину подбежал хорек. От удара дубовым древком копья мышонок как подкошенный рухнул на песок. Бадранг поднял выпавший из его лап меч. Переступив через бесчувственное тело Мартина, он подмигнул Уиндред. Две морские крысы крепко держали ее под связанные лапы, рот ей заткнули ее собственной шалью. Горностай приставил меч к ее груди:
— Что ж, бабуля, храбрый у тебя внучек. Эй, Хиск, закуй этих двоих в цепи и поставь в колонну рабов.
Прикованного к Уиндред Мартина потащили на север по берегу зимнего моря в надвигающуюся ночь.
Очнулся Мартин лишь перед самой зарей, дрожа и постанывая от боли в голове. Защелкали бичи; другие рабы, товарищи по несчастью, поставили его на ноги, и колонна двинулась в путь.
Начался бесконечный переход… Два сезона шел Мартин под бичами надсмотрщиков, привязанный за шею к веренице таких же несчастных пленников. Он потерял счет дням. Вслед за зимой потянулась долгая весна, затем такое же долгое лето, начиналась осень, а Уиндред давно уже не было в живых — она выбилась из сил и умерла под кнутом от голода, жажды и изнурения.
Мартин вспомнил, как горевал он по старой мыши, с рождения заменившей ему мать, вспомнил, как глотал душившие его слезы. При мысли о негодяях, чья жестокость была причиной этого горя, по телу мышонка пробежала волна дрожи.
Бадранг!
В ушах Мартина до сих пор звучал злобный смех тирана-горностая. А разве можно забыть его гадкую ухмылочку, его высокомерную манеру держаться и отнятый у Мартина меч!
Гнев придал Мартину силы. Забыв о буре, он выпрямился, пытаясь вырваться из пут, из глубины его груди вырвался яростный крик:
— Я Мартин, сын Люка! Я не сдамся и не умру здесь! Слышишь, Бадранг? Я доживу до дня, когда верну себе отцовский меч и убью им тебя!
— Мартин, сын Люка, ты меня слышишь? — донесся вдруг до него голос с берега. Говорящего не было видно, но, несмотря на гром бури, слова прозвучали вполне отчетливо.
— Слышу. Как твое имя?
— Нас тут двое: мой друг, крот Грумм Канавкинс, и я, Поздняя Роза, дочь вождя Уррана Во. Мы слышали, как ты кричал. Скажи, нет ли среди пленников мышонка по имени Бром? Он мой брат.
Мартину казалось, что еще немного — и под ударами ливня он лишится чувств. Собравшись с силами, он ответил:
— Не знаю я никакого мышонка Брома и думаю, мне его вряд ли удастся узнать. Я приговорен к смерти и умру на этой стене.
— Мы с моим другом сделаем все, чтобы помочь тебе, хотя подняться мы не сможем — стены слишком крутые и высокие. Может быть, ты хочешь передать кому-нибудь весточку?
Мартин покачал головой:
— Нет, спасибо. Я один на всем белом свете. Стражники сказали, что, если я выживу ночью, утром меня прикончат бакланы. Может быть, вы сумеете как-нибудь их отогнать?
— Попытаемся. Мы не воины, но у нас есть пращи. Кроме того, я знаю, как отогнать птиц хитростью.
Роза подождала, но ответа не было. Грумм вышел на берег и вгляделся в фигуру мышонка, обмякшую между столбами:
— Похоже, он, это самое… чувств лишился, то есть сознание потерял!
Роза подошла к Грумму, и они вместе смотрели, как качается бесчувственное тело под ударами ветра и дождя. Мышка нашла на земле круглую гальку и вложила в пращу.
— Мы должны ему помочь, должны! — Ее губы дрожали. — О-о, этот Бадранг, эта грязная крыса, трусливый хорек…
Грумм негромко хихикнул:
— Ну и словечки у высокородной мышки, ничего не скажешь. Хе-хе, если этот мышонок хоть в половину такой разозленный, как ты, он выживет, никуда не денется.