- Да, я знаю про ветерок. Тебя нужно было научить храбрости. А ей невозможно научиться, пока не почувствуешь её дыхания, поэтому она и была тебе послана. Однако вряд ли в следующий раз ты сам попробуешь быть смелым?
- Нет, я постараюсь. Обещаю. Только постараться - это так мало.
- Вовсе нет. Это многого стоит, ибо это начало, Алмаз. А начало - самая важная вещь на свете. Стараться быть храбрым - это и есть быть храбрым. Трус, преодолевающий свою трусость, достоин большего уважения, чем человек, храбрый от природы, потому что тому никогда не приходилось себя преодолеть.
- Ты такая добрая, Царица.
- Всего лишь справедливая. В доброте есть всё, кроме справедливости. А мы её заслуживаем.
- Я тебя не понимаю.
- Неважно. Когда-нибудь обязательно поймёшь. У тебя ещё предостаточно времени.
- А кто послал ветер, который научил меня храбрости?
- Я.
- Я тебя не видел.
- Поэтому ты мне не веришь?
- Нет, что ты, верю. А как лёгкий ветерок мог оказаться таким сильным?
- Вот этого я не могу объяснить.
- Это ты сделала его сильным?
- Нет, я лишь послала его тебе. Я знала, что он придаст тебе сил, как тогда человеку на плоту, помнишь? Но откуда в моём дыхании столько силы, я не могу сказать. Её вложили в мои уста, когда я была создана. Это всё, что мне известно. Однако мне стоит поторопиться с работой.
- Ах, да, бедный корабль! Может быть, ты останешься со мной и позволишь ему уплыть невредимым?
- Я не смею. Ты согласен подождать меня здесь?
- Хорошо. Ты ведь не долго?
- Не дольше, чем нужно. Не сомневайся, утром ты уже будешь дома.
Царица Северного Ветра исчезла, и вскоре Алмаз услышал, как снаружи завыл ветер. Он выл громче и громче, потом вой сменился рёвом. Снова началась буря, и Алмаз догадался, что волосы Царицы опять разлетелись во все стороны.
В церкви царил сумрак. Старинные витражи на окнах - не чета новым безделушкам - почти не пропускали свет. Однако Алмаз не мог оценить их красоту: сияния звёзд было недостаточно, чтобы увидеть всё богатство красок. Он едва различал очертания витражей на фоне стен. Мальчик поднял голову, но хоры разглядеть не смог. Они были где-то там высоко-высоко, где чуть светился верхний ряд окон, вдоль которых он шёл. Церковь окутывала тем одиночеством, какое испытывает брошенный мамой ребёнок. Только Алмаз твёрдо знал: остаться одному ещё не означает, что тебя бросили.
Мальчик начал потихоньку пробираться вперёд, находя дорогу на ощупь. Так он бродил какое-то время, а его шажочки будили гулкое эхо в огромном здании. Большие размеры не мешали собору заинтересоваться Алмазом. Он будто знал, что внутри бродит малыш, и решил стать для него домом, вот и откликался эхом на каждый шаг мальчика, пока тому не захотелось громко крикнуть что-нибудь и послушать, что скажет собор в ответ. Но от разлитого вокруг одиночества ему было как-то не по себе, и мальчик не решился заговорить. И хорошо, что он не произнёс ни слова, потому что звук собственного голоса лишь подчеркнул бы, как пустынно вокруг. Подумав ещё немного, Алмаз решил спеть. Петь он очень любил и дома всегда мурлыкал детские стишки, придумывая для них свою мелодию. Он начал с песни про кота и скрипку, но она не пелась. Попробовал о мальчике и пастухе, - тоже не получилось. Не задались и другие. Так они все глупо звучали! А раньше ему и в голову не приходило, что эти стишки глупые. Он замолчал и стал прислушиваться к эху, вторившему его шагам.
В конце концов Алмаз шумно вздохнул и произнёс: "Как же я устал". Но тихий ответ эха, донёсшийся откуда-то сверху, он уже не услышал, потому что наткнулся на ступеньку, упал и больно ушиб руку. Чуточку поплакав, малыш на четвереньках забрался по ступенькам. Сверху он нащупал небольшой коврик, лег на него и стал разглядывать окно, тускло светившееся метрах в трёх над ним.
Это было восточное окно алтаря. На небосводе вот-вот собиралась взойти луна. Стоило ей показаться, как вдруг в её свете на окне появились апостолы Иоанн и Павел, а вслед за ними вышли и другие апостолы в необычайно красивых одеждах. Алмаз не знал, что чудо сотворила луна, он решил, что свет исходит от самого окна, а святые мужи явились из ночной тьмы помочь ему, ведь он до смерти устал, ушиб руку, а ещё ему было одиноко и грустно, и Царицы Северного Ветра не было уже целую вечность. Так он и лежал, не сводя с них глаз, размышляя, когда же они сойдут на пол и что станут делать дальше. Фигуры апостолов вырисовывались неясно: при лунном свете яркие краски не были видны, и мальчику приходилось напряжённо вглядываться в сумрак, чтобы различить очертания на окне. От этого занятия его глаза быстро устали, веки налились тяжестью и то и дело норовили закрыться. Мальчик вновь и вновь их поднимал, но с каждым разом веки делались всё тяжелее. Ничего не помогало, и у него больше не осталось сил бороться. В последний раз глаза открылись лишь наполовину и тут же снова захлопнулись. Алмаз сдался и в следующую минуту уже глубоко спал.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Окно в алтаре
лмаз спал крепким сном. Только это может объяснить странные события, произошедшие дальше. Ему почудилось, что он слышит чей-то шёпот рядом с восточным окном. Он попытался открыть глаза, но не смог. А шёпот не прекращался, он становился громче и громче, пока, наконец, Алмазу стало отчётливо слышно каждое слово. Он догадался, что это разговаривают апостолы и что говорят они о нём. Но открыть глаза он по-прежнему не мог.
- Как он сюда попал, апостол Пётр? - произнёс один.
- Кажется, я видел, как он шёл по хорам под окном Никодима какое-то время назад. Может, он упал оттуда?
- А ты что думаешь, апостол Матфей?
- Вряд ли он смог бы сюда доползти, если и впрямь свалился с такой высоты. Он бы убился насмерть.
- Что же нам с ним делать? Нельзя же оставить его тут. И с собой на окно не возьмёшь - там уже и так слишком тесно. Что скажешь, апостол Фома?
- Давайте спустимся и посмотрим, как он.
Послышалось шуршание, что-то звякнуло, потом на некоторое время воцарилась тишина. Алмаз чувствовал, что вокруг него собрались все апостолы и их взоры устремлены на него. А глаза так и не открывались.
- Что с ним такое, апостол Лука? - поинтересовался один.
- Да ничего особенного, - отозвался Лука. Он присоединился к апостолам, сойдя с другого окна. - Он всего лишь крепко спит.
- Я догадался! - воскликнул другой апостол. - Это одна из проделок Царицы Северного Ветра. Она принесла и оставила его у наших дверей, словно увядший листок или подкидыша. Не понимаю я её, должен заметить. Можно подумать, нам некуда девать деньги, кроме как на чьих-то детей! Не для того возводились соборы.
Это было уж слишком! Алмаз не мог дальше спокойно слушать такие вещи о Царице Северного Ветра, ведь он знал, что ей не до проделок. У неё хватало серьёзных дел. Он изо всех сил постарался открыть глаза, но всё было напрасно.
- Должна же понимать, что церковь - не место для подобных выходок. Не говоря уже о том, что это наш дом, - добавил другой.
- Это просто бесцеремонно с её стороны. Впрочем, она всегда бесцеремонна. Кто ей позволил колотить в наши окна, как, например, сегодня ночью? Осмелюсь заметить, кое-где есть разбитые стёкла! Уверен, моя голубая риза вся перепачкана грязью после дождя. А вычистить её тоже денег стоит.
Тут Алмаз понял, что это вовсе не апостолы. Так говорить могут разве что церковные служки, да сторожа, которые ночью пробрались в храм, надели священнические ризы и давай притворяться, что они священники или епископы, совсем как глупые слуги, о которых рассказывал Алмазу отец, - те тоже любили называть друг друга именами и титулами своих хозяев. Их оскорбительные замечания о Царице так рассердили его, что мальчик вскочил и закричал:
- Царице Северного Ветра лучше знать, как поступать! И не нужно ей от вас никаких разрешений, чтобы смести паутину с ваших окон, потому что за этим она и послана. Она выметает места куда величественней этого, точно вам говорю, сам видел.
Так Алмаз начал говорить, но, наконец, у него открылись глаза, и мальчик с удивлением заметил, что вокруг не было ни апостолов, ни церковных служек, не было даже окна с изображениями святых мужей - его окружали вороха сена, а сверху в маленькие окошки под крышей сеновала пробивался голубоватый свет наступающего утра. Внизу в стойле проснулся старый Алмаз. Ещё мгновение, и он вскочил на ноги и встряхнулся, да так, что под маленьким Алмазом задрожала кровать.
- Как же здорово он отряхивается, - произнёс Алмаз. - Хотел бы я уметь точно так же. Хотя я ведь умею умываться, а он нет. Вот потеха была бы посмотреть, как старый Алмаз умывает свою морду копытами да подковами! Ну и зрелище!
С этими словами мальчик встал и оделся. Потом он вышел в сад. Ночью был ужасный ураган, и хотя сейчас погода была тихая, разломанная садовая беседка лежала на земле - на неё упал старый вяз. Его ствол сгнил внутри, и ветер ночью сломал дерево. Алмаз почти расплакался, увидев огромную зелёную крону, которая раньше жила высоко в небе и радостно шелестела на ветру, распростёртой на земле безо всякой надежды когда-нибудь снова вернуться в небо.
"Интересно, а сколько лет было старому дереву, - подумал мальчик. - Наверно, долго нужно расти, чтобы дотянуться почти до неба".
- Ты прав, - раздалось в ответ; последние слова Алмаз произнёс вслух.