Всего за 59 руб. Купить полную версию
- Есть! - ответил отец.
Чемоданы рухнули на пол… Отец застыл с поднятыми руками.
- Что такое? - тихо спросила мама.
Отец открыл рот, но не смог ничего ответить. Он шевелил губами, словно вспоминал про себя какую-то арию или песню…
Иван подошел к отцу. Я не понимаю, как это получилось, но через какую-нибудь минуту отец уже лежал на диване. Как Иван перенес его? Взвалил ли себе на плечи? Или взял на руки, как ребенка? Я просто не видел.
Отец был выше Ивана, шире в плечах, тяжелее, и я не представляю себе, как Иван смог его дотащить. Так быстро, так осторожно… И мы застыли на месте, будто состояние отца передалось нам, и даже не помогли.
Потом все трое, как по команде, мы ожили и очутились возле дивана.
- Кол… - прошептал отец. - Кол… загнали сюда… - И положил руку на сердце.
- Не шевелись! - приказала Людмила. И побежала в другую комнату.
Мама стала водить тряпкой по спинке дивана, тихо, бессмысленно.
- Это бывает… - Иван тяжело дышал, но улыбался. - Пройдет!
Он сказал так уверенно, будто с ним это случалось уже не раз.
- Что же делать? - спросила мама.
Людмила вошла в комнату с пузырьком и кусочком сахара. По всему куску расползлась желтая капля. Отец взял сахар в рот, под язык.
- Сейчас сбегаю! За врачом… - сказал я. И бросился в коридор, потом вниз по лестнице. Только бы он был дома!.. В этот миг дядя Леня казался мне самым нужным, самым важным, самым значительным человеком на свете. Мне казалось, что все, все в мире зависит сейчас от него!
Должно быть, он понял это, потому что не стал задавать вопросов: хочет ли Людмила, чтоб он пришел, или не хочет? Он взял коричневую пластмассовую коробку, потом блестящую, металлическую, еще что-то засунул в карман и побежал за мной прямо в чем был - в ковбойке с распахнутым воротом и засученными рукавами, в пижамных штанах и тапочках.
Когда он вошел к нам, то чуть-чуть зажмурился от яркого света. Все было праздничным и нарядным: рюмки, тарелки, бутылки, графин с желтыми корками, шампанское и коньяк, Людмилино и мамино платья, модный костюм Ивана. Даже отец лежал на диване в каком-то парадном виде: мама гладила сегодня пиджак и брюки, дала ему новую нейлоновую рубашку.
Людмила сидела рядом на стуле и держала в своей руке руку отца. Мама присела на край дивана и по-прежнему водила тряпкой по его деревянной спинке.
Иван уже отдышался, но стоял все на том же месте. Когда мы вошли, он сказал:
- Вот сейчас врач подтвердит: это спазм. Простая история! Спазм проходит. Вообще нет безвыходных положений. А тут - простая история…
Я верил Ивану. Мне казалось, в его присутствии не может случиться ничего страшного, непоправимого.
Людмила выпрямилась, поднялась, указала на стул дяде Лене.
Дядя Леня измерил отцу давление. Аппарат был в той самой коричневой коробке. Потом расстегнул отцу нейлоновую рубашку, снял галстук, засунул себе в уши концы резиновых трубок и стал слушать сердце.
Наконец он поднялся и спросил у отца:
- Что вы чувствуете?
- Кол… - прошептал отец. - Будто загнали кол…
- Так… Понятно. Вы не волнуйтесь. Племянник правильно говорит: это спазм. Просто спазм… Сейчас сделаю вам укол. И все сразу пройдет! Но вставать нельзя. И нельзя шевелиться. В первое время…
Никто даже не удивился, что он назвал Ивана племянником. Только я это заметил.
После укола отцу стало легче. Он улыбнулся - так, еле-еле…
Тогда дядя Леня увидел чемоданы, валявшиеся посреди комнаты, будто кто-то их расшвырял. Он удивленно посмотрел на один чемодан, потом на другой, потом на меня… А потом заметил свои пижамные брюки и сразу заторопился:
- Я больше не нужен.
- Спасибо тебе, - сказала Людмила.
Они были на "ты". Еще с детства.
Мы с Людмилой пошли провожать дядю Леню. В коридоре он засунул дужки очков в рот, словно нарочно, чтобы было не очень ясно слышно то, что он скажет:
- По-моему, это инфаркт… Надо бы "неотложку".
- Уже позвонили, - сказала Людмила, - Значит, ты думаешь?..
Войдя в комнату, сестра улыбнулась отцу:
- Вот видишь: все не так страшно. Первый раз в жизни она сказала неправду. А я опять пошел в коридор. Я там ждал "неотложку", чтобы она при отце подтвердила слова Людмилы: "Все не так страшно…"
10
Иван уехал один. После того, как отцу разрешили повернуться набок.
Отец так и лежал на диване, куда принес его на руках Иван.
Приходили врачи, один раз мы с Иваном привезли профессора на такси. Нам советовали отправить отца в больницу:
- Теперь мы транспортируем инфарктников. Новый метод!
После врачей мы бежали за дядей Леней,
- Видите ли, - говорил он, - новые методы не хочется проверять на близких. Лучше уж дома обеспечить уход… Я буду к вам заходить.
Он заходил каждый день. По вечерам, когда дома была Людмила. У себя, на втором этаже, он все время теперь был в таком виде, будто собирался на концерт или в театр: а вдруг мы за ним прибежим?
Дядя Леня был всего лишь зубным врачом, но мы делали то, что советовал он.
- Да-а… Транспортировка инфарктников? - рассуждал он, засунув в рот пластмассовые дужки очков. - Это слишком серьезно. Нельзя рисковать.
- Если б у вас было что-то серьезное, - объяснял потом отцу Иван, -вас бы сразу же отвезли в больницу. Все познается в сравнении! Знаете ли вы хоть одного инфарктника, которого бы не отвезли? Я говорю о последнем времени, когда победил новый метод.
- Убедительно, - говорил отец. И напевал из "Сомнения" Глинки: -Усни, беспокойное сердце!..
- Правильно, - соглашался Иван. - Повернитесь на правый бок и усните. Благо вам теперь можно ворочаться. Сон - лекарство номер один!
Профессор советовал:
- Надо сказать ему, что это инфаркт. Тогда мобилизуются нервы, он устремит себя на борьбу!
Профессор был стар, но отстаивал новые методы.
- Видите ли… - рассуждал дядя Леня, когда профессор ушел. -Человеку свойственно верить в лучшее. И надеяться… Есть точка зрения, что и о самых ужасных недугах следует сообщать. Но ведь даже врачи забывают о симптомах страшной болезни, когда сами ею заболевают. Мы всегда оставляем место надежде. Не хочется верить в худшее. Так зачем сообщать7.. Нужны положительные эмоции!
- Все познается в сравнении! - объяснял позже отцу Иван. - Хоть от кого-нибудь из ваших знакомых-инфарктников разве скрывали диагноз? Нет, не скрывали? Вот видите. Новые методы побеждают! И для вас бы не сделали исключения. Значит, нет никакого инфаркта. Обидно, конечно, болеть не самым серьезным образом. Но что тут поделаешь? Просто спазмы сосудов… На всякий случай вас выдерживают в постели. Верней сказать, на диване!
- Да-да… Я понимаю, - соглашался отец.
В присутствии дяди Лени Иван и Людмила всегда оказывались в разных концах комнаты. И вроде бы не замечали друг друга. Они не сговаривались, так само собой получалось.
В день отъезда, уже на вокзале, Иван сказал Людмиле:
- Писать буду регулярно. Но коротко! На бумаге все как-то не так получается… Но ты не считайся с этим - пиши подлиннее! Ведь вы тут все вместе, а я буду один… - Потом повернулся ко мне. - Тебе, Ленька, буду писать отдельно. И ты мне пиши почаще: о доме, о школе, об отце, конечно. Сам понимаешь! И о Людмиле. Это все меня особенно интересует… И постарайся переселить нас с Людмилой поближе к вашему дому.
Людмиле хотелось по привычке сказать, что Иван обращается не по адресу, что я не смогу, не сумею: ребенок! Я чувствовал, что она хотела это сказать, но не сказала. Вообще с приходом Ивана я в глазах всех домашних вдруг повзрослел. Он разговаривал со мною, как с равным, и все ему начали подражать.
- Значит, постарайся переселить, - повторил Иван. - Иначе я останусь холостяком!
Людмила утвердительно кивнула: да, мол, останешься.
Иван уехал.
Дней через десять пришли два первых письма: "Людмиле Нечаевой (лично)", "Леониду Нечаеву (лично)". Иван писал, как устроился, как начал работать, В письме, адресованном мне, на отдельном листке он обещал отцу, что научит его играть в теннис и волейбол.
В тот же день я послал ответ. Иван просил меня писать о доме, о школе, об отце, о Людмиле. Я решил в первом же письме выполнить все его просьбы. Письмо получилось длинным. "Другие будут короче, - решил я. - Это же самое первое!.."
Потом сел и переписал. Но все равно на бумаге получается как-то не так… Иван абсолютно прав!
"Дорогой Иван! Твое письмо получил. Расскажу обо всем по порядку.
Сперва об отце. Ему уже разрешили садиться. Он мне сказал: "Никогда не представлял себе раньше, что это так здорово, так приятно: просто сидеть на диване. Как будто начинаю жить заново!" Как только мама чуть-чуть нахмурится, он сразу поет: "О братья, довольно печали!" Он вообще теперь больше всего поет не из опер, а из этой самой Девятой симфонии. Значит, думаю, поправляется.
Вчера к нему товарищи приходили с работы. Трое с цветами. Цветы отцу принесли, но как Людмилу увидели, так сразу ей передали. И весь вечер возле нее вертелись, как будто забыли, зачем пришли. Сперва сказали: "На пять минут! Не будем его утомлять!..", - а просидели до позднего вечера.
"Ну, - говорят, - иметь такую дочь и болеть - просто стыдно! Иметь такую дочь и не выздороветь - невозможно!.."
Потом дядя Леня пришел. И сказал: "Видите ли, ему пора отдохнуть…" Наверно, из ревности это сказал. Тогда они сразу ушли.
Теперь расскажу немного о школе.
У нас было родительское собрание. Мама не смогла пойти: она все время с отцом. И пошла наша Людмила.