Всего за 49 руб. Купить полную версию
- Говорят, этот стиль называется реализмом, то есть когда всё изображается своеобразно, но правдиво. Когда река похожа на реку, дом - на дом, а малыш - на малыша.
- Думаю, так правильнее писать картины. А то у нас все "Ощущения" круглые, а "Тоска" обычно какая-то квадратная.
Обе малышки заулыбались и продолжили разглядывать картины.
Тюбик гордо расхаживал среди гостей выставки и был счастлив, что его работа нравится. Он стал беседовать с посетителями, разъясняя им своё мнение, для чего нужно искусство и почему он предпочитает правдивое, реалистическое изображение.
Вдруг художник заметил, что некоторые начали от него отходить, перестали улыбаться и обсуждать между собой красоту его картин.
Тюбик обернулся и увидел за спиной кучку малышей и малышек, которые с неприветливыми, а некоторые почти со злыми лицами осматривали выставку. Среди них был академик Грифель. Его глаза, как буравчики, сверлили картины Тюбика. Пара малышей, видимо, его любимых учеников, шептала что-то ему на ухо; а он резко кивал головой.
- Здравствуйте, коллега, - радушно сказал Тюбик.
- Я вам не коллега, - отрезал Грифель. - Ваши коллеги - маляры. Но даже они красят заборы лучше, чем вы рисуете.
- Почему же? - возмутился Тюбик.
- Они хоть ровно кладут краску, а вы краску на холст будто ложкой кладёте.
- Уважаемый, но это как раз мой стиль - широкий, размашистый мазок. Таким образом я добиваюсь нужного мне впечатления.
- Это вам так только кажется. А на зрителей это должно производить впечатление жуткое. Вот, например, послушайте моих учеников.
И Грифель обернулся. Но, к его удивлению, лица большинства учеников уже не выражали никакой озлобленности. Наоборот, их лица стали гораздо добрее и веселее. Все смотрели на картины Тюбика, и казалось, что в глазах зрителей отражаются изумительные пейзажи и весёлые сценки из жизни путешественников. Ученикам чудилось, будто в ушах у них звенят звонкие голоса малышей и малышек, журчит Огурцовая река и поют соловьи в прибрежных зарослях.
Грифель почувствовал явную перемену, но не придал этому должного значения. Он обратился к лучшему ученику - Ластику:
- Ну, Ластичек, выскажи своё мнение по поводу этой вот мазни!
- Мазни? - спросил смущённый Ластик. - Почему "мазни"?
- Мазни?! - переспросил Тюбик. - Да как вы смеете называть моё творчество мазнёй! Вы! Вы, который только и рисует квадратики и кружочки! Да вы-то сами разве художник?
- Это я-то не художник?! Да я не просто художник. Я - художник-академик! Я!..
- Да какой вы художник!
Ластик решил разрядить обстановку и несмело сказал:
- Думаю, учитель, вы действительно не совсем правы. Если перед нами мазня, то это очень хорошая мазня… То есть я хочу сказать, что мазня мазне рознь. Бывает мазня плохая, бывает получше, а может быть и очень хорошая мазня вроде этой - просто превосходная!
- Как же мазня может быть превосходной? - удивилась ученица Акварелька. - Значит, перед нами уже не мазня. Это уже, выходит, вовсе не мазня.
Ученики упрямого сюсюриста Грифеля явно были не на стороне учителя. Они не могли скрыть своей симпатии к простым и понятным картинам Тюбика.
Тут Грифель сразу понял - назревает бунт. Он почувствовал, что ученики сомневаются, как и сам он засомневался после первой встречи с Тюбиком, когда схватился за карандаш и линейку.
"Неужели Тюбик прав и мои ученики за него?" - думал Грифель.
"А ведь Тюбик рисует гораздо интереснее и красивее нашего учителя!" - соображали начинающие художники и мысленно уже пробовали рисовать и писать красками по-новому, по-тюбиковски.
Тюбик же в душе ликовал. Его радостное, правдивое искусство побеждало бессмысленные кружочки и прямоугольнички. Он хотел даже высказать свою радость вслух, но его перебил Грифель, пошедший в последнюю атаку:
- Ваша мазня - не искусство, а просто жалкие цветные фотографии!
Тюбик попытался оправдаться, но тут, растолкав всех, к Грифелю подскочил Объективчик:
- А ну-ка повтори слова "жалкие цветные фотографии"! Да знаешь ли ты, что фотография - тоже великое искусство? Ты… Ты - конус усечённый, параллелепипед, кривобокий квадрат!
Здесь Грифель не выдержал:
- Сам ты - штатив колченогий, негатив недопроявленный! Сейчас как тресну тебе по камере!
- А я тебе сдачи дам - стукну по твоей сфере бестолковой!
И малыши двинулись друг на друга.
Грифель, который раньше никогда не дрался и даже не знал, как это делается, сбросил пиджак и замахал руками в разные стороны. Объективчик - тоже мирный коротышка - снял с шеи фотоаппарат и хотел положить его на чугунную ограду набережной, но в спешке промахнулся, и фотоаппарат шлёпнулся в воду.
- Ой-ё-ёй! - закричал Объектив- чик. - Тонет!
- Спасайте! - завопил кто-то.
На миг все замешкались, и только Грифель, забыв о своём обещании "треснуть по камере", бросился через ограду и нырнул в Огурцовую реку.
- Теперь и его надо спасать! - снова закричал Объективчик, сразу забыв обиду.
Но тут Грифель вынырнул, высоко поднимая над водой фотоаппарат.
- Ура! - воскликнул Объективчик. - Спасибо!
- Не стоит благодарности! - пробормотал Грифель, подплывая к ступеням, в сторонке спускавшимся к самой воде.
- Какой смелый! Как здорово он нырнул! - восхищалась Кнопочка.
- Да, он у нас решительный малыш, - ответил Гранитик. - К тому же - чемпион по плаванию.
Когда Грифель вылез из воды и подошёл к столпившимся коротышкам, чтобы отдать аппарат Объективчику, первым к нему подошёл Тюбик и, пожав ему руку, сказал примирительно:
- Я думаю, коллега, наш спор об искусстве зашёл слишком далеко. Объявляю перемирие!
- Согласен, дружище, - ответил Грифель и, отдавая Объективчику фотокамеру, из которой текли струйки воды, добавил: - Примите мои извинения. Я был неправ: и ваши фотографии, и творчество уважаемого Тюбика, бесспорно, заслуживают всеобщей похвалы.
Ученики Грифеля заулыбались и захлопали в ладоши. У всех стало легко на душе.
- Что ж, - обратился к собравшимся Тюбик, - тогда предлагаю продолжить осмотр выставки.
Глава 18
Невероятное превращение
Ещё на открытии выставки Пачкуля Пёстренький почувствовал, что с ним происходит что-то странное.
Ему казалось, будто одежда стала маловата и всюду жмёт. Потом ему почудилось, что кто-то его ещё и щекочет. Но так как у Пачкули Пёстренького было правило - никогда не умываться и ничему не удивляться, то он и не стал обращать внимания на эти странности.
Он, верно, и забыл бы об этом совсем, но к вечеру уж больно всё щекоталось. И он пожаловался Гуньке, когда вернулся на плот и собрался спать. Однако Гунька не удивился и сказал:
- Ничего тут странного нет.
- Почему же ничего странного нет? - удивился Пачкуля.
- Просто ты мок под дождём, а потом высыхал. Вот одежда и подсела, то есть маловата стала. Не беда - разносится. А то, что у тебя в разных местах щекочется - хуже!
- Хуже?! - испугался Пёстренький. - Почему?
- Ты чешешься от грязи. Мыться почаще надо!
- Глупости! - успокоился Пачкуля Пёстренький, хотя про себя подумал: "Может, Гунька и прав. Чешусь я, вероятно, из-за летящей повсюду каменной пыли. Пора бы и помыться. Но сейчас - ни за что: спать ужасно хочется".
И Пачкуля, не снимая одежды, устроился в гамаке (на плотах все спали в гамаках, как настоящие моряки).
Скоро он захрапел и увидел любопытный сон. Ему снились разные цветы, которые прямо на глазах росли и распускались. Сон был наполнен благоуханием молодой зе- лени и запахами душистого горошка, фиалок, ландышей. Пёстренький посапывал во сне, принюхиваясь к замечательным запахам. Потом ему стало сниться, что цветы разговаривают между собой.
- Здравствуйте! - сказали маргаритки, приветливо покачивая разноцветными головками.
- Добрый день! - ответили им фиолетовые анютины глазки, - Как вам нравится на новом месте?
- Вроде, неплохо, - ответили маргаритки и обратились и настурциям: - А вам тут хорошо?
- Нет! Нам здесь не нравиться. Кругом пустыня и город, где всё из камня. Зелени совсем нет.
- Ах, не беда! - вступил в разговор дикий виноград. - Если захочу, то буду расти очень быстро, каждый день смогу становиться выше на целого коротышку. Если меня будут хорошо поливать, то я очень скоро завью все небоскрёбы Каменного города.
- Верно! - подхватил хмель. - А я за лето сумею завить фонари на набережной.
Вероятно, Пачкуля Пёстренький смотрел бы сон и дальше, если бы не защекотало в носу.
Он потянулся и почесал нос. Что-то вокруг зашелестело. Тогда он приоткрыл глаза и обомлел. Над ним был зелёный свод из тоненьких стебельков и молоденьких листиков. Пачкуля зажмурился и подумал: "Сон какой навязчивый! Никак не уходит!" Открыл глаза пошире - но опять увидел только густые заросли.
"Ничего себе в передрягу попал!.. Наверное, это от грязи!.. Надо всё- таки было мыться. Ведь говорил мне Пилюлькин, что если не буду мыться, плесенью весь покроюсь. Так, видно, и случйлось. Ну ничего, сейчас встану и пойду всё с себя смою".
Он попытался приподняться, но "плесень" крепко приросла к гамаку.
Совсем плохо! Надо тихонечко, никого не разбудив к воде вылезти, а то, меня увидят в таком виде и засмеют.
Но Пачкуля ошибался, думая, что все спят. На самом деле коротышки столпились у входа в каюту, где притих Пёстренький, и шёпотом совещались.