Первый раз в восьмой класс
Проснулись мы в то утро рано, задолго до первого школьного звонка. Точнее говоря, проснулся рано я, а Федька и не думал подниматься: ругался вовсю, натягивая на голову одеяло.
- Федь, а Федь! Вставай же!
- М-м-м… А сколько времени?
Я стремглав бросился в соседнюю комнату, где обитали огромные часы, похожие на гроб, поставленный стоймя. Они так уныло и неохотно отсчитывали часы и минуты, что мне всегда казалось: стоит только им остановиться, потом заводи не заводи - стрелки ни за что с места не сдвинутся.
- Ничего, успеем, - позевывая, ответил Федька, когда я ему сказал, что уже четверть восьмого. Нехотя выбрался из-под одеяла, спросил: - И куда это мои ботинки подевались?
Чем дольше он возился, тем большее нетерпение меня охватывало. Казалось, что мы обязательно опоздаем, что заявимся в школу, когда все уже будут сидеть за партами. А как тогда в класс зайти?
- Давай-давай, Федь, быстрей одевайся!..
Наконец-то все заботы и сборы позади - и оделись, и умылись, и позавтракали. Наконец мы выбегаем на улицу.
Утро встречает нас торжественно и празднично. Небо стоит высоко-высоко, и редкие облачка серебристыми паутинками плывут по нему. Солнце вовсю сияет нам прямо в лицо, и Федькины оттопыренные уши горят, как фонари. Он размахивает своим новеньким портфелем, и под солнечными лучами ярко поблескивает никелированный замок. Мне кажется, что Федька нарочно так размахался, чтобы поиздеваться надо мною. Дело в том, что у меня в руках кошелка не кошелка, сапог не сапог, а черт-те что.
"Черт-те что" появилось на свет после того, как я наотрез отказался брать с собою старую, ношеную-переношеную сумку, с которой ходил и в пятый, и в шестой, и в седьмой класс.
С моей стороны это было не совсем честно: сумка все эти годы служила мне верой и правдой, всегда была добрым, надежным товарищем. Сколько раз летела она на пол, в снег, на траву, а то и просто в дорожную пыль, потому что никогда не было времени аккуратно положить ее где-нибудь. А разве не мчалась она наперегонки с другими сумками по льду - чья дальше других отлетит? И разве не принимала боевое участие в многочисленных сражениях, разгуливая по головам и спинам моих противников? Разве надежно не скрывала все те вещи, о которых взрослым не требовалось знать, - то рогатку, то пугач, то "запретную" книжку. Хотя бы того же Мопассана: при одном намеке на него мама начисто пообрывала бы мне уши.
Но что поделаешь! Честно отслужила свое сумка, но ехать с нею в город мне было стыдно.
Вот тогда-то и пришла маме мысль сшить мне портфель. Вскоре она торжественно извлекла из кладовой голенища от женских сапожек. Мама их носила, когда была еще молодой, и последний раз надевала задолго до моего рождения.
С подобающим почтением разглядывал я старые, потрескавшиеся от времени голенища и никак не мог в толк взять, для чего их мама вытащила.
- Мы из них закажем тебе портфель.
- Портфель?
- Ну да… Отнесу к немому, и он такой сошьет, что будет не хуже настоящего.
Признаться, тогда я даже спорить не пытался. Меня разобрало любопытство: что же из этого может получиться?
Немой, который обувал по меньшей мере половину села, наверное, никакого понятия не имел, что представляет собой портфель. Поэтому кроил и шил так, как подсказывала ему фантазия. Главное, о чем он старался, чтобы не было износу его творению. "Чтобы в воде не промокал, - показал, подмигивая, в небо, - чтобы и по швам не расходился", - ткнул пальцем сначала в дратву, потом в мою сторону.
- Когда же за ним прийти? - поинтересовалась мама.
Немой, приложив ладонь к груди, показал затем семь растопыренных пальцев.
Ага, значит, через неделю.
Спустя назначенный срок мы пришли к немому. Увидев нас, он отложил в сторону чей-то ботинок, поднялся с табуретки и достал с полки что-то завернутое в мешковину. Когда он развернул сверток, мы с мамой невольно содрогнулись.
Это было нечто среднее между нищенской сумой, сумкой почтальона и кожаным ведром, таким, какое кучера прихватывали с собой, отправляясь с обозом в дальний путь. Одним словом, некий чудовищный гибрид всего этого. В этом предмете с одинаковым успехом можно было носить воду, ставить тесто, хранить картошку и заквашивать яблоки.
Радостно гмыкая, немой показывал, как надо "портфель" зашнуровывать, пытался надеть мне на плечо. Чтобы не обидеть немого, мама сказала, что ей портфель понравился.
- Нет, он все-таки неплохой, - убеждала она сама себя, когда мы возвращались домой. - Ты только посмотри, какой он прочный.
Что прочный, так прочный: был бы хоть немного поменьше! И не такой неистово рыжий!
- Не большая это беда, - утешала меня мама. - Походишь сейчас с ним, а на следующий год, будем живы-здоровы, куплю тебе настоящий портфель.
Что поделать? И на том спасибо. А пока суд да дело, снимаю эту громадную суму с плеча, беру ее под мышку, чтобы меньше мозолила глаза: чудилось, что все проходящие мимо только на мой "портфель" и глядят.
Вот, наконец, и школа. Она встречает нас празднично сияющими окнами и трепещущим на ветру большущим транспарантом на красном полотнище: "Добро пожаловать!" Это приглашение относится и к нам с Федькой. И, входя во двор школы, я невольно выпячиваю грудь.
Тут полным-полно учеников: и старших, и младших, и совсем еще цуценят. Первоклассников сразу заметно: они как пришли сюда с мамами и папами, так от них не отходят. И глаза у них - как пятаки. А между ними туда-сюда снуют те, что немного постарше, - из второго, третьего и четвертого классов. Носятся так, что аж в глазах рябит. Кричат, верещат - плотва, одним словом. Даже не верится, что и я когда-то был таким, как они.
Ученики пятого, шестого и седьмого классов ведут себя более сдержанно. Девочки особенно. Эти прохаживаются стайками по две-три, обняв друг друга за плечи, а на мальчиков не обращают никакого внимания. Задаваки, да и только!
Впрочем, интересуют меня не они, а те, что почти взрослые: восьмиклассники-десятиклассники, к которым отныне принадлежу и я. Больше всего я присматриваюсь к десятиклассникам. Почти у всех наглаженные брюки, ботинки начищены до блеска. Вид у них серьезный. Оно и понятно: всего один год - и они со школой распрощаются!
А девчонки! К ним теперь и не подступись! Расфуфырились - косы в лентах. Никак не верится, что это те же самые девчонки, которые совсем недавно сломя голову носились вместе с нами.
Вот и Оля Чровжова. Расхаживает, обнявшись с какой-то городской девочкой. На меня даже не взглянула, когда мимо проходила, хотя я нарочно встал у нее на дороге.
Ну и ладно! Подумаешь!..
Обиженный до глубины души, начинаю искать глазами Федьку. Но он не иначе сквозь землю провалился. А ведь обещал не оставлять меня одного, познакомить с ребятами. В отчаянии бросаюсь искать его, да разве в такой кутерьме кого-нибудь найдешь? Да еще с таким портфелем, с этим рыжим чудищем, которое поминутно приходится за спину прятать.
С Федькой столкнулись, когда я уже потерял всякую на это надежду. Но он не очень-то мне обрадовался: был увлечен беседой с каким-то пареньком, наверное своим одноклассником.
- Тебе чего?
- Федь! А мне куда идти?
- Становись к своему классу… Вон там, видишь, они строятся… - ткнул пальцем куда-то вбок, лишь бы я поскорее от него отцепился.
Отхожу от Федьки, смотрю вокруг во все глаза - ищу свой класс. Ага! Вон они! Какой-то паренек взобрался на крыльцо, размахивает руками и изо всех сил выкрикивает:
- Восьмари, давай ко мне!
Пробираюсь к нему, а он уже командует:
- Двоечник к двоечнику - ста-а-новись! Направо р-р-ав-няйся!
Смех, выкрики, кто-то становится в строй, кто-то нет, так как этот парень вовсе не учитель и никто ему нами командовать не поручал. Директор, который как раз проходил мимо, сделал ему замечание:
- Кононенко? Вы опять за свое!..
- А что такого я сделал, Василий Васильевич? - весело возмущается тот. - Я ведь вам помогаю!..
Хотя команды никто всерьез не принимает, однако все начинают понемногу строиться. А там уже и другие классы стали выстраиваться, и бесформенная до сих пор толпа, заполнявшая школьный двор, прямо на глазах превращается в стройные, длинные шеренги. Остаются только группки родителей и учителя во главе с директором.
Лысина директора сияет, как солнце. Он поднимает руку, и гомон вокруг него понемногу стихает. Слушаем, что он там говорит. Вернее, слушают только первые ряды, те же, что стоят подальше, почти ничего не понимают. Доносятся только отдельные, выскочившие из фразы слова. Хотим мы того или не хотим, но наши уши улавливают совершенно противоположное тому, что сейчас произносит директор.
- "…балуйтесь… безобразничайте… нарушайте школьную дисциплину…" - категорически звучат указания директора, и нам чем дальше, тем становится веселее.
Потом держала речь десятиклассница - круглая отличница, наверное: в такой день вряд ли кому другому поручили бы выступить. Она таких вещей наобещала от имени всех учеников, что никаким ангелам не снилось: и учителей слушаться, и учиться только на "очень хорошо", и дисциплину не нарушать, и вести себя примерно…
Девочка, что выступала, была красивая, но мне она не понравилась: вероятно, из тех самых, что к учителям подлизываются. Заведется такая в классе - пиши пропало! Пролезет обязательно в старосты - и тогда каждого поедом съест.
После этой девчонки говорил завуч. Он кратко рассказал, что мы будем изучать, какие новые предметы включены в учебную программу. Потом директор взмахнул рукой, с крыльца прозвучал звонок, и мы двинулись в классы.