- В кино? Вот это да! Пойдем в кино!..
- Но сначала зайдем в столовую, - несколько гасит мама мою радость. - Ты ведь, наверно, есть хочешь?
Конечно, хочу. Да еще в столовой! Интересно ведь посмотреть, как и что там едят.
В столовой людей - как пчел, а между ними мечутся женщины в серых халатах, посуду собирают.
Понемногу мы продвигаемся в очереди к кассе. Я зажимаю в руке две ложки, две вилки и две чайные ложечки - их при входе нам дал мрачного вида дядька. При этом предупредил, что, когда будем уходить, ложки и вилки надо сдать другому - тому, который напротив него стоит. Не сдадим - из столовой не выпустят.
- Для чего это? - удивляется мама. - Почему нельзя просто на столе оставить?
- Для того, дамочка, чтобы не разворовали. Один, у кого совесть есть, оставит, а другой к себе в карман сунет. Да еще пару чужих прихватит…
Теперь я гляжу в оба, чтобы кто-нибудь ненароком не похитил наши ложки и вилки. Все с большим подозрением поглядываю на парня, который непрестанно на меня напирает. Сам в замасленной спецовке, руки в мазуте, на взъерошенных волосах еле держится видавшая виды кепка: такие-то небось и охотятся за ложками. Резко отстраняюсь от него и тут же получаю крепкий подзатыльник.
- Я тебе что - котлета, что на вилку насаживаешь?!
Отскакиваю от мужчины, которого нечаянно кольнул. А он во весь голос ругается.
Конечно, все вокруг хохочут, а у меня от мощного леща голова гудит. Да еще мама по дороге к столу отчитывает:
- С тобой на людях показаться нельзя!
Виновато помалкиваю. Хотя, если как следует разобраться, не так уж я виноват в случившемся. Разве было бы лучше, если бы тот мазурик наши вилки спер?
Взять значившиеся в меню ростбиф или гуляш мама не рискнула - кушанья неизвестные, да и к тому же дорогие. Поколебавшись немного, заказала вместо них две порции котлет и два стакана какао.
Пробовать котлеты мне уже доводилось, а вот какао - никогда. Хотя как-то раз видел раздавленную пустую коробку из-под него, на которой была надпись "Золотой ярлык". От коробки шел таинственный и волнующий запах, и в моем воображении возникали далекие заморские края, караваны верблюдов, толстобокие корабли, смуглые пираты. И вот этот сказочный напиток стоит передо мной, и я его буду пить, как только доем котлету.
- Не спеши, - говорит мама, смущенно оглядываясь вокруг. - Ты как будто сто дней ничего не ел.
Проглотив побыстрее котлету, я наконец-то припал к своему стакану, наслаждаясь душистым напитком…
Домой возвращались уже вечером, так как все-таки и в кино сходили. И кого, как бы вы думали, увидели мы, когда из вагона вышли? Сергейку!
Мама своим глазам не поверила:
- Ты?.. Да как ты тут оказался?
Молчит - ни гугу.
- Дома ты хоть был?
Об этом мама могла бы и не спрашивать. Сергейка с головы до пят был покрыт мазутом и выглядел как трубочист после дня работы.
- Что же ты молчишь? - не на шутку начинает сердиться мама. - Язык проглотил?
Подошел путевой обходчик - оказывается, мамин знакомый.
- Так это, значит, ваш сынок? А я-то его целый день гонял, чтобы на рельсах не болтался. Еще под поезд попадет - мне тогда отвечать за него придется…
Мама благодарит обходчика, и все мы втроем двигаемся домой. Сергейка жует огромную горбушку, которую мама отломила от буханки свежего хлеба, и глаза его - от голода, что ли? - прямо горят.
Разделавшись с горбушкой, Сергей потихоньку отстает от мамы и, приблизившись ко мне, шепотом спрашивает:
- А что мне мама купила?
Только теперь я понял, веревочкой какого ожидания был привязан к железнодорожной колее мой братишка.
Домна Даниловна, я, козел и Федька
Мама долго подыскивала для меня квартиру: такую, чтобы и от школы недалеко и не очень дорогую. Велика ли зарплата у сельской учительницы? А на руках два лоботряса, попробуй и обуть, и одеть, когда на них все огнем горит, не то что на нормальных детях. Еще ведь и книжки-тетрадки, да кормить каждый день нужно…
Но вот как-то вечером мама сообщила:
- Я, Толечка, нашла тебе квартиру с питанием. Ты знаешь Шульгу?
- Какого такого Шульгу?
- Да Федю. Того, что сейчас в девятом классе.
Еще бы не знать! Такого задавалу! Когда он в сельской школе учился, еще в седьмом классе, только у него одного была самая настоящая портупея с большой медной пряжкой. А на той пряжке - звезда. Как начистит - аж горит.
Каждый праздник Федька надевал свою портупею и впереди всех нес красное знамя.
- Я с его матерью разговаривала, - продолжала мама, - она нашла для него квартиру, где можно и жить, и питаться. Федина мама пообещала мне договориться и о тебе. Ведь это так хорошо: не нужно терять время в столовых. Да обойдется дешевле.
Мама в восторге, а я вовсе нет. Плакала моя экономия по рублю в день и планы купить и то, и это!
Но что тут поделаешь: если мама решила, с ней не поспоришь. К тому же я понимаю, как нелегко маме выкручиваться. Мы с братишкой знали цену копейке и не канючили, выпрашивая на сладости, годами лежащие в нашем сельском магазине, слипаясь от времени или каменея, как пряники, которые лавочник дядька Никифор под веселую руку давал таким же взрослым дядькам, как и он сам, разгрызать на спор. Разгрызешь - твое счастье, а нет - гони трешку!
В такую коммерческую сделку с нами лавочник не вступал. О нас он говорил:
- Этим только дай! Они и камни погрызут!
- И вправду, погрызут, - охотно соглашались наши родители.
Так что ни у кого из нас и в мыслях не было просить у мамы деньги на конфеты или пряники. Деньги - мы это твердо знали - зарабатывают для того, чтобы на них жить, а не тратить на какие-то сладости…
Ладно, попробую кое-что сэкономить на железной дороге. На поездках в город и обратно. И я тайком от мамы решаю задачку.
Итак, билет в один конец - сорок семь копеек. Что ни месяц - шесть выходных. Шесть раз домой, шесть - из дома. Если хоть половину проехать "зайцем", то сколько это получится?
- Два восемьдесят две! - выпаливает Сергунька и с уважением смотрит на меня: подумать только - почти три рубля каждый месяц! - Я тоже скоро вырасту, - с нескрываемой завистью добавляет он. - И тоже в восьмой класс пойду…
На квартиру поселились мы накануне нового учебного года. В небольшом домишке: в нем всего две комнатки и кухня, да еще коридорчик, где под ногами крышка погреба, а над головой лаз на чердак. Не раз приходилось мне или Федьке, а то и сразу обоим выпрыгивать в окно, когда пора было бежать в школу, а хозяйка в это самое время, как назло, лезла в погреб за капустой или огурцами. Поднимала тяжеленную крышку и подпирала ею дверь: хоть лбом бейся - ни за что не открыть!
Двор тоже небольшой - повернуться негде. Весь застроен: здесь и сарай, и курятник, и хлев. Так что для нас с Федькой оставалась лишь узкая тропинка да еще более узенькая скамейка. Это на тот случай, если бы нам вдруг захотелось свежим воздухом подышать.
В комнате, что поменьше, стояли кровать и обитый черным дерматином диван с высокой спинкой и зеркальцем в ней. Зеркальце было настолько узким, что если посмотреться в него, то лицо вроде бы пополам разрезается: видны либо лоб и полноса, либо полноса и подбородок. Еще у того дивана было два валика, твердые, словно из камня вытесанные. И главное - стальные пружины, обладавшие дьявольской способностью впиваться в тело, как шпаги.
Сколько пришлось мне воевать с ними в долгие осенние и зимние ночи! Сколько мучиться! Не успеешь одну укротить, как другая уже впивается в бок. Часто, доведенный до отчаяния, я принимался молотить кулаками по дивану, а он рассерженно гудел, как старый рояль. А Федька, сразу захвативший кровать и теперь роскошествовавший на ней, просыпался и ругал меня почем зря: я ему, видите ли, спать не даю.
- Поиграй, поиграй еще - по шее получишь!
До чего же я в то время их обоих ненавидел: и диван, и Федьку!
Диван изводил меня своими пружинами, а Федька по ночам так храпел - слушать жутко!
- Федь!.. Ну Федь!..
- А-а?
- Не храпи!
- Да разве я храплю?
Вот так и мучился я из ночи в ночь недели две. Мучился бы и дольше, если бы не верный мой дружок Ванько.
Встретил я его в вагоне, когда домой ехал. На голове у него лихо сидела такая засаленная кепочка, будто ее дня три в мазуте полоскали.
- Обменял на новую, - признался Ванько, понимая, что я все равно не поверил бы, что он успел так заносить свою.
Кепка меня потрясла: Ванько выглядел в ней настоящим рабочим. А когда он достал из кармана пачку "Казбека" и зажал папиросу в зубах, я даже слюну от зависти проглотил.
- Закуривай! - небрежно предложил он.
Я потянулся за папироской, хотя до сих пор не курил - и мама говорила, что это единственное, слава богу, до чего я не дошел. Но сейчас я никак не мог отказаться: мужская гордость не позволяла.
- Ну, как?
- Ароматная, - ответил я, давясь дымом.
Некоторое время мы молча важно пускали в воздух дым и казались сами себе солидными взрослыми мужчинами, которым после работы и покурить не грех.
Потушив папироску, Ванько спросил:
- Ну, как поживаешь?
- Да ничего, - ответил я. Потихоньку, чтобы не заметил мой товарищ, смял недокуренную папиросу и опустил ее под ноги. - Вот только Федька спать не дает: храпит, собака!
- А ты отучи.
- Как его отучишь?
- Да очень просто! Как только начнет храпеть, ты ему махорки под нос сыпани. Раза два отведает - и другим на всю жизнь закажет.
- Правда?