Явился командир младшей роты капитан-лейтенант Безбородько, несердито цыкнул: "Ну-ка все в постель, а то..." Вахтенный унтер дядька Филимон спустил длинным шестом и погасил все три лампы. Осталась лишь лампада у большого образа Николая Чудотворца. И тогда, укрывшись с головой, Коля дал волю слезам. Пожалуй, больше, чем следует будущему кругосветному мореплавателю. Ну да ничего. От других кроватей тоже слышались тихие всхлипы.
В этих слезах была даже капелька сладости. Утешение. Ведь дом-то – он не так уж и далеко, всего в нескольких кварталах. И Тё-Таня там, конечно, сейчас думает о нем, о Коленьке. И, наверно, молится, чтобы Господь уменьшил его ночную печаль... А завтра все будет хорошо. А еще через три дня, в субботу вечером, он пойдет домой, в свой первый кадетский отпуск, в новенькой морской фуражке и парадном мундире с сияющими позументами. Вот уж Юрочка Кавалеров отвесит губу!..
Назавтра все было не так, как мечталось.
Ну, подъем под сигнал сиплого рожка, торопливое ополаскивание лица в тесной умывалке, построение и короткая молитва, чай с суховатой булкой, первый урок, на коем грузный и бородатый капитан первого ранга с неразборчивой фамилией говорил о славном прошлом корпуса и не менее славных правилах морской дисциплины – все это было ничуть не огорчительно и даже любопытно (хотя в горле все еще сидели колючие льдинки – остатки вчерашнего большого комка).
Затем, после удара корабельного колокола, наступила долгая перемена.
Все шумно выкатились в коридор и здесь, в бесконечно длинном пространстве новички смешались с более старшими кадетами. Коля не успел оглянуться, как его оттеснили к стене трое мальчиков лет тринадцати. Самый высокий, с зализанной на пробор белобрысой прической, проговорил с этакой гвардейской небрежностью:
– Тэк-с, молодой человек. Судя по всему, вы новичок?
– Да...
– Следует говорить: "Да, господин кадет второго класса". И почему вы не становитесь во фрунт, когда с вами говорит старший? Ну-с?
Коля на всякий случай стал прямо. И мигал.
– Извольте же отвечать! – тонко возвысил голос белобрысый.
– Что... отвечать?
– Следует говорить: "Что отвечать, господин кадет второго класса?".
Коля придавил в себе колючки самолюбия:
– Но я не знаю, о чем вы... господин кадет второго класса? – Может быть, здесь в самом деле так полагается?
– Я вот об этом! Почему у вас пуговицы разные? – Второклассник вытянул палец к Колиной груди. Тому бы сообразить: шуточка-то известная! Но он растерянно сказал "где" и нагнул голову. Твердые костяшки пальцев с ужаснейшей болью защемили его нос!
– Вот где! Ты гляди, гляди, гляди – позади и впереди!
– А-а-а! Пусти, дурак! – Получилось "дуг’ак".
– Кто "дуг’ак"? Я "дуг’ак"? Это немыслимое нарушение суб-бор-ди-нации! Рахтанов, сколько сверлилок положено за такое дело?
– Полагаю, полдюжины, – лениво отозвался чернявый кадет с длинным скучным лицом. – На первый раз...
– Согласен. Бодницкий, займитесь...
Нос отпустили. Но белобрысый и чернявый с ловкостью умелых людей прижали Колины локти к стене, а их приятель – невысокий, с круглой, коротко стриженной головой (видимо, Бодницкий) – вдруг ухватил Колю за локоны, потянул вниз и согнутым пальцем пребольно ковырнул макушку. И еще, еще!..
Коля взвизгнул, неумело лягнул Бодницкого, но тот спешно довел дело до конца. Белобрысый второклассник назидательно сказал:
– Вот так. А в дополнение к вышеозначенному сегодня в обед передадите на мой стол свои полкранца. Я – Нельский, меня все знают...
Капли катились по Колиным щекам. Он непонимающе махнул сырыми ресницами.
– Полкранца значит полбулки, сухопутная деточка, – снисходительно разъяснил чернявый Рахтанов.
Несмотря на слезы, Коля не утратил сил к негодованию:
– Да?! А может, целую?!
– Сразу видно, что новичок, – с удовольствием заметил "сверлильщик" Бодницкий. – Целую к обеду не дают. – После чего все трое разом оставили свою жертву и спешно пошли по коридору.
Коля задохнулся. От обиды, от прихлынувшей боли, от... непонимания! Да, это было хуже, чем боль!.. В прогимназии, где успел он закончить два класса, случалось всякое. Но чтобы с таким вот хладнокровием и презрением, как к букашке... На того, кто слабее... Втроем на одного!
– Нельский, постойте! – он торопливо догнал обидчиков. – Стойте же! Объясните... Да, объясните! Отчего вы так... ко мне... Я же не сделал вам ничего худого...
Нельский изобразил на лице ленивое изумление:
– А мы что худого сделали?
– Это же подло! Трое на одного! Так не дерутся... даже пьяные матросы!
Чернявый Рахтанов трубочкой вытянул губы:
– У-у... А разве была драка? Тебя учили... Раньше, когда здесь драли за дурное поведение, ты тоже закричал бы "трое на одного"? Там ведь как было! Двое держат, а командир роты помахивает: ж-жик, ж-жик... Не пробовал такого?
– Вы мерзкие негодяи, – выдохнул Коля, готовый к немедленной смертельной битве.
Но Нельский покривился и сказал с зевком:
– Пшел прочь...
А Бодницкий облизнулся и хихикнул:
– Да не забудь про полкранца.
И они, слегка вихляясь, опять двинулись по коридору. А Коля прижался лбом к стене и сдавленно зарыдал. От безысходности и одиночества. Потому что ведь всё это видели и слышали многие и не вступились. В том числе и те, кто был из его роты. Те, в ком надеялся он вскоре обрести добрых товарищей... Кто знает, может, и обрел бы со временем. Ведь кто-то уже стоял рядом и сочувственно трогал за плечо. Но... как многое зависит от случайностей. Послышались мерные шаги, и взрослый бесстрастный голос спросил:
– Что произошло?
Коля в ответ захлебнулся рыданием. Прочнее прижался к стене.
– Я повторяю вопрос: что произошло?
– Его обидели... – пискнул совсем младенческий голосок.
– Я спрашиваю не вас, а того, кто плачет. Повернитесь же!
Коле повернулся. И, вздрагивая, на миг поднял мокрое лицо. Он разглядел тощего офицера с эполетами капитан-лейтенанта, висячим носом и похожими на шерстяные шарики бакенбардами. Глаза офицера были бледные и нелюбопытные.
– Так что же? Вас обидели?
– Да... – всхлипом вырвалось у Коли.
– Каким образом? И кто?
Коля был не совсем уж домашнее дитя. Кое-что знал и понимал. Даже в прогимназии презирали ябед. А в корпусе их, по слухам, просто сживали со света.
– Но господин капитан-лейтенант... – рыдание опять сотрясло его. – Я же не могу... быть фискалом...
Похожая на скомканную бумажку улыбка мелькнула на длинном лице. И опять оно стало невозмутимым.
– Прежде всего станьте как подобает, когда говорите с офицером. Смотреть прямо, руки по швам!
Коля дернулся, уронил руки и опять вскинул голову.
– Вот так... Далее запомните. Следует говорить "ваше высокоблагородие", а не "господин капитан-лейтенант". Вы еще не гардемарин, чтобы так обращаться к штаб-офицеру.
– Простите... ваше высокоблагородие...
– Не простите, а "виноват"... Ваше нежелание выдавать товарищей достойно понимания, однако же в этом случае не следует лить слезы, как девица. Стыдно! Ступайте в умывалку и приведите себя в порядок... Вам понятно?
– Да... То есть так точно, ваше высокоблагородие... – И вдруг вырвалось с тоскливым негодованием: – Нет, непонятно!
Офицер слегка нагнулся над Колей.
– Что именно вам непонятно?
– Почему виноваты другие, а кричите вы на меня? Разве это справедливо?
– Ого! – брезгливая улыбка мелькнула опять. – Я вижу, вы, несмотря на слезы, не утеряли штатской привычки к дерзким рассуждениям. Благодарите судьбу, что сейчас иные времена. Раньше вас немедля отвели бы в экзекуторскую и всыпали дюжину горячих. А сейчас я ограничусь докладом вашему командиру роты, который, я надеюсь, рассмотрит вопрос о лишении вас ближнего отпуска... – И капитан-лейтенант пошел по коридору, меряя паркет длинными ногами...
Коля, ослабев от ужаса, побрел в умывалку. Потому что не было ничего страшнее, чем лишиться возможности в воскресенье побывать дома.
Все остальное время он был как в полусне, что-то машинально писал на уроках, автоматически двигался в строю, когда маршировали в большой зал на обед... Нельский и дружки не напомнили ему про "полкранца", но это не принесло облегчения. Командир роты Михаил Михайлович Безбородько тоже не сказал ни слова об утреннем случае в коридоре, но в его молчании чудилась угроза. Ведь о лишении отпуска он мог объявить лишь вечером в субботу...
И все время до этого вечера было наполнено тоскливым томлением, пыткой неизвестностью, ожиданием несчастья. Иногда случались проблески надежды: "Да ну, вздор, просто попугали, вот и все! Не станут лишать первого в жизни отпуска!" Однако вскоре надежда гасла и тягучий страх опять становился главным чувством. Коля погружался в него как в вязкий кисель, в котором трудно двигаться.
И как он только выдержал эти двое с половиной суток!
В субботу после обеда тоска сделалась нестерпимой и колючий ком уже совсем забивал дыхание, вот-вот рванется слезами! К счастью, Колю выкликнули в числе первых, за кем приехали, чтобы отвезти домой. И сразу все страхи показались пустяками! И мундир опять стал блестящим! А завтрашнее воскресенье представилось сплошным праздником.