Алексин Анатолий Георгиевич - Ивашов стр 6.

- Все на нем, - жаловалась она. - Кирпич и столовая, бетон и больница, транспорт и ваша школа... Могу перечислять без конца. А ведь кое-чего я и не знаю. - Она приглушала голос. - Или знаю, но унесу с собой на тот свет. Есть военные тайны... Я же, представь себе, засекречена. - Вздрогнув от этого слова, мама вернулась к Ивашову. - За все отвечает!

- А другие? - спросила я.

- Тоже выбиваются из сил, - объяснила она. - Но он, как командующий фронтом... или армией, должен координировать, объединять. Понимаешь?

Необходимо взаимодействие!

- Ему подчиняются?

- Если кто-нибудь говорит: "Будет сделано! Любой ценой! Не считаясь... По законам военного времени..." - он начинает сердиться. Как там, на укреплениях... И объясняет: "Для пас закон военного времени противление злу. Мы не будем призывать зло и жестокость, чтобы с их помощью громить зло и жестокость. Нам их помощь не нужна! Можно считаться с необходимостью, с безысходностью... Но в крайних случаях!

Даже в самых нечеловеческих условиях войны постарайтесь остаться человеком... Прошу вас. А о выполнении приказа завтра мне доложите. Вот таким образом".

- И выполняют?

- Чаще всего. Но за него я боюсь.

- В каком смысле?

- К его сверхъестественным перегрузкам добавляется еще одна обязанность... едва ли не самая трудная на войне!

- О чем ты?

- Как он сам говорит, "в нечеловеческих условиях оставаться человеком"! Такие, как он, не нарушают, а утверждают законы, ради победы которых происходит сражение!

Поскольку речь шла о достоинствах Ивашова, маме трудно было остановиться.

- Почему Машин портрет... там в кабинете, а не здесь? - внезапно для себя самой поинтересовалась я.

- Из-за Ляли, наверно...

Ляля ни на минуту не расставалась с противотанковым рвом, на дне которого Машу настигла взрывная волна. Эта волна захлестнула, накрыла собою все Лялины мысли.

Она передвигалась бесшумно. Мы с мамой не сразу замечали ее. А заметив, что она вошла в комнату, неловко, несогласованно умолкали.

- Ивашов во время оперативных планерок, совещаний выходит в приемную и спрашивает: "Как Ляля?" Я отвечаю ему: "Хорошо". Но он резко возразил мне однажды: "Сейчас никому хорошо быть не может. Это противоестественно! Пусть будет не слишком плохо". И подчеркнул: "Она у меня одна". Это накладывает на нас с тобой, Дусенька, большую ответственность. Понимаешь? Как он выдерживает?

"Подчеркнул... накладывает ответственность... Откуда такие слова?" думала я.

Свое отношение к Ивашову мама должна была скрывать, "ретушировать".

Вот откуда порой появлялись эти обесцвечивающие слова. Они были ее прикрытием.

- Прямо так и сказал про Лялю: одна? А... мы? А строительство? А ты?

- Это совсем другое! Ляля катастрофически выглядит. Как он выдерживает?!.

- Но ведь ты ему помогаешь?

- Кто я такая?! Стремлюсь, конечно, кое-что ретушировать, сглаживать.

Вы сами, говорю строителям, разберитесь, без него. А они отвечают: "Без него невозможно!"

Мне было приятно, что без Ивашова обойтись па стройке нельзя.

- Ты чему улыбаешься? - воскликнула мама, всегда педантично выдержанная. - Что тут веселого? Он ведь фактически... вне семьи. К быту не приспособлен. Забывает обедать!

- Напомни.

- Как? Каким образом?! Гоняться за ним по объектам? Я у телефонов сижу... Как возле орудий. В туалет боюсь выйти. Он говорит: "Ни на секунду не отлучайтесь!"

- Он и там с тобою... на "вы"? Жена - и "вы"... Люди не удивляются?

- Считают, наверное, что это политика: "Работа есть работа!" А другие просто не обращают внимания. Главный механик шепнул, что держать в помощниках жен сейчас правильно: боевые подруги!

Мама, я думаю, не возразила механику.

Ивашов врывался домой всегда неожиданно, на ходу, в коридоре сбрасывая шинель без погон. Каждое его появление было не только желанным, но и тревожным: "Что там случилось?" Подобно тому, как вставало в окне солнце после непроглядной ливневой ночи или как, наоборот, летним днем, начинал маленькими шариками, похожими на нафталинные, падать в траву град... Он не здоровался, а сразу переходил к делу, будто мы расстались с ним час назад.

- Что с Лялей? - спросил он, сбросив в коридоре шинель и убедившись, что я одна.

- Стараюсь уверить ее, что она ни в чем...

- Ложью помочь невозможно, - отрезал он. - Ляля поехала из-за меня.

Как дочь... Это естественно. А Маша потянулась за ней. Как подруга...

Вот и получается!

- Маша не за ней потянулась, - посмела возразить я. - Она бы все равно поехала... и без нее.

- Почему?

Я достала последнюю тетрадку Машиных стихов, вырвала страницу, на которой было всего несколько строк, и протянула ему.

- Что такое?

Он прочитал... Положил листок на стол. Стремительно, не целясь в рукава, нацепил в коридоре шинель. Потом вернулся, сложил листок пополам. И сунул в боковой карман френча.

Навсегда я запомнила вечер, когда мама вернулась домой раньше обычного.

- Ивашов сказал: "Раз уж нас так хотят обвенчать, не будем сопротивляться! Сейчас было бы странно: война, а начальник строительства женится. Отложим до дня победы". Между прочим сказал, проходя через приемную. И уехал на дальний объект.

- Он сделал тебе предложение?!

- Не знаю, - ответила мама. Но на следующее утро надела вместо ватника свое пальто мирного времени с меховым кроличьим воротником. А вместо спецовки платье.

9

Я поняла, что возместить Ивашову утрату жены своими заботами и вообще собой стало главной целью маминой жизни. Она мечтала о победе, грезила ею, боролась за нее еще одержимей, чем прежде. Но при этом исчезли, растопились в ожидании женского благополучия мамина педантичность, ее стремление к жесткой определенности. Резкость и мужественная готовность к самозащите уступили свои позиции если не мягкости, то уж, во всяком случае, плавности и готовности обратиться за помощью. Конец войны виделся ей началом семейного счастья, которого она никогда не знала.

Плацдарм для борьбы у нее, конечно, был незначителен: приемная с телефонами. Но она старалась вникать в каждый звонок и не просто

"соединять" Ивашова, а соединять стройконторы, участки, объекты. И помогать людям расслышать друг друга сквозь грохот войны, который не только доносился до нас, а завладел стройкой и отучил от всех других звуков.

Приехав как-то на часок отдохнуть, Ивашов сообщил Ляле и мне:

- Я сделал Тамаре Степановне предложение. Считаю его рационализаторским, ибо оно улучшит строительство нашей дальнейшей жизни. И общей семьи! В послевоенный период... Сейчас бы меня не поняли: война, а командующий затеял свадьбу! Можно и без официальщины, конечно.

Но в этом случае я - за нее: должны же быть у людей праздники! Вот таким образом.

Ляля не возревновала отца, ибо мамы своей не знала. И думала она об ином...

Уже после, когда наступила победа, я узнала от врачей, что очень опасно сосредоточиваться на одной, будоражащей, изнутри сжигающей мысли.

Особенно же сосредоточиваться молчаливо, когда признаков пожара, происходящего в душе, не видно - и никто не приходит на помощь.

Ляля не могла постичь, как это Маша ушла из жизни, а жизнь продолжалась... Она никому об этом не говорила, но я чувствовала, догадывалась. Увы, не всегда... И чем больше проходило дней с того вечера, когда в школе, в которой не было детей, состоялся концерт... тем тише становилась Ляля, угрюмее. Мне было стыдно, что скорбная дума о

Машиной гибели не поглотила и меня всю, до конца. Что я даже старалась отогнать ее, когда она ко мне вновь и вновь подступала...

Все же я неосторожно попыталась в который раз успокоить и Лялю:

- Сейчас тысячи погибают. Сотни тысяч! Каждый час, каждый миг...

И тут пламя прорвалось наружу:

- Как ты можешь?! Сотни тысяч... Но о каждом кто-то будет рыдать до конца дней своих. Я буду о Маше...

- Я тоже буду... Но ведь ты убиваешь себя.

- Пока что убили ее. А мы с тобой живы. И даже учимся в школе как ни в чем не бывало. Завершаем среднее образование!

Я не ожидала от нежной, женственной Ляли такого взрыва. Резкость мягкого человека особенно нас потрясает.

- Она могла бы стать великим ученым, - продолжала Ляля. - Актрисой могла бы стать, режиссером... Писательницей! Кем угодно. Она все умела!

Сколько Менделеевых и Тургеневых, не успевших ничего открыть, ничего написать, останется па полях?.. На дне траншей, наивно прикрывшись

лопатой? Ты подумала? А ты запомнила, в какой позе лежала Маша? Как она раскидалась, прижалась к земле? Так спят малые дети, скинув во сне одеяло. И воины так ползут... по-пластунски.

Я, привыкшая сиять отраженным светом, я, из которой ничего выдающегося получиться не могло, почувствовала себя виноватой. И присмирела.

А поздно ночью в коридоре шепотом посоветовалась с мамой.

- Это очень опасно! - так же конспиративно, вполголоса всполошилась она. - Значит, Ляля не расстается с картиной Машиной гибели ни на минуту, все время "прокручивает" ее в своем мозгу. Что же делать? - Мама без своей прежней отчаянности, а по-женски беспомощно просила у меня защиты. И так же призналась: - Кое в чем я была неправа.

- Ты?

- Представь себе... когда умоляла тебя не жить чужой жизнью. А он только и живет для других. Чужая жизнь... Каждый погибающий отдает свою кровь за другого. Я не знаю, сколько погибнет в этой войне... Страшно себе представить! Но ведь у каждого есть мать, отец... такая вот, как

Ляля, подруга. На сколько же надо будет умножить? На сколько умножить?!