Это плохая шутка. Слышишь, Сашка?
– Нашатырь нужен, – быстро сказал я.
– Ах я дура большая!.. – запричитала Валька. – Ну скажи, малыш, что тебе сделать?
– Тридцать копеек дай, – басом сказал «малыш».
– Ах, ты вот как со мной! – Валька вскочила. Она хотела разозлиться, но я видел, как она рада. – Бог подаст. Собиралась дать, а теперь не получишь. – И, схватив ведро и тряпку, она убежала в ванную.
– Вот так мы и живем! – Как ни в чем не бывало Шурик вскочил. – Думаешь, не даст тридцать копеек? Пятьдесят даст как миленькая.
Не знаю почему, но эта последняя фраза мне не понравилась.
– Ты не за тридцать ли копеек весь этот цирк затеял? – спросил я.
– Ну и что? – подумав, сказал Шурик. – Я же не виноват, что Толька жмот, от него десяти копеек не дождешься.
– А ты всех людей на копейки меряешь? – Мне было стыдно самому от своих слов, но Шурка упорно не хотел обижаться, и это раздражало.
– Послушай, не заводись, а? – примирительно сказал Шурик. – Случилось что-нибудь? Ты весь зеленый.
Я вкратце рассказал ему о цепочке.
– Ну и характер у тебя? – сказал он, выслушав. – Умеешь ты делать истории из пустяков.
– Из Пустяков? – переспросил я, стараясь казаться спокойным. – Вы все как сговорились прямо!
– Конечно, из пустяков. Ну цепочка, и что такого? У меня тоже есть. На сирийских базарах они копейки стоят.
– Сам ты копейку стоишь! – вспыхнул я. – Какая разница, сколько она стоит?
Копейку – значит, тебя самого за копейку купили! Ты знаешь, что Борька по этому поводу думает?
– А мне плевать, – равнодушно сказал Шурка. – Важно, что я по этому поводу думаю.
– Да ни черта ты не думаешь! Питаешься подачками, как… – Я замолчал.
– Ну? – спросил Шурик.
Мы стояли друг против друга, выставив каждый вперед плечо, как будто собирались драться. Но драться лично я не собирался. С кем драться-то?
– Знаешь что? – сказал я тихо. – Жалко мне тебя.
Это Шурку задело.
– Ишь ты, сострадатель нашелся! – сказал он. – А ты побывал в моей шкуре? У тебя было так, что ботинки порвались, а других нет? Уж, наверно, запасные стоят в прихожей, а нет, так папа с мамой сбегают и купят по первому же твоему воплю. Подачками я, видите ли, питаюсь! Посмотрел бы я на тебя, чем бы ты питался. И иди ты со своими трагедиями знаешь куда?
– Знаю, – сказал я и вышел.
18
До шести часов я слонялся из комнаты в комнату. Дома никого не было, и слава богу: мама терпеть не может, когда я задумываюсь; по ее понятиям я очень мрачный и скрытный человек, а такие люди плохо кончают. Поэтому она начинала нервничать и упрекать меня тем, что все дети как дети, делятся со своими матерями, а мне самое слово «делиться» кажется противным, и не верю я, что можно от души делиться: можно рассказать, проинформировать, можно попросить совета. Но никакой важной для мамы информации я не мог сообщить, а советы ее были слишком далеки от реального положения вещей. Отец, напротив, не требовал от меня откровенности. Он всегда шел мне навстречу, стараясь разговорить, отвлечь и наводящими беседами добиться от меня высказываний, которые помогли бы ему правильно обо мне судить. Последний раз это ему удалось года два назад. С тех пор я в разговорах с ним разыгрывал из себя то Петю, то Васю. Зачем? Чтоб затруднить ему задачу. Чтоб дать ему понять, что я уже не часть его организма, а целый человек. Сегодня, к счастью, у мамы было родительское собрание в классе, который она вела, а отец в такие дни засиживался у себя в институте. Поэтому я мог задумываться сколько угодно.
Но странно: когда никто не мешает, трудно сосредоточиться. Вдобавок мне было просто физически плохо.