– Но я буду геологом… И мне тоже придется много ездить… Только совсем не туда, куда тебе…
Долго-долго мы шли и молчали. Уже давно остался позади Маринкин дом, а мы всё шли, шли, шли и смотрели себе под ноги, на сырой от холода асфальт.
– Может быть, ты будешь атташе по делам минеральных богатств? – сказал наконец я, хотя очень сомневался, что такой пост вообще существует.
– Нет, я только геологом, – твердо ответила Маринка.
– И не изменишь решение?
– Нет.
– Даже ради меня?
– Даже.
– Ради нас?..
– Нет.
– Но ты пойми, я же мужчина! Не могу же я изменить свои планы только потому, что так хочется тебе!
Сейчас я уже и в самом деле верил, что стать дипломатом – моя заветная цель.
Маринка снова взглянула на меня, грустно улыбнулась и опустила голову.
– Вот видишь, какая ты…
– Вижу… – перебила меня Маринка. – Вижу, Сереженька, вижу. Я давно уже тебе говорила: ничего у нас с тобой не получится. Слишком просто все это.
Первая любовь всегда кончается трагично.
– Опять начиталась Мопассана! – со злостью сказал я. – Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не смела его читать, что он на тебя плохо действует! Ты становишься какая-то обреченная…
Маринка горько покачала головой. А я представил себе, что она идет вот так же рядом с кем-то высоким, старым, мудрым и держит его под руку…
– О чем ты думаешь? – услышал я свой собственный голос.
Не помню, как мы оказались у нее в подъезде, на самом верхнем, на шестом этаже. Лестничные окошки здесь были низкие и тусклые, и снизу невозможно было ничего разглядеть. Я снял пальто, свернул его, постелил на подоконник, и мы сели.
– О чем ты думаешь? – снова спросил я.
– Так… – Маринка взяла меня за руку и стала медленно перебирать мои жесткие, неприлично крупные пальцы. – Я вспомнила, как в детском садике мы с тобой целовались на время… Ты знаешь, мне совсем не стыдно об этом говорить! – вдруг удивилась она. – Помнишь, Танька еще будильник притащила: выдержим пять минут или нет?
Я взглянул на ее грустную щеку с прядкою у виска, и мне сразу стало спокойно. Нет, мы не можем расстаться никогда: у нас есть прошлое, очень светлое, очень долгое, и это прошлое связывает нас. Я наклонился к ее лицу и сказал:
– А сейчас?..
– Нет, – не отстранившись, печально сказала Маринка. – Сейчас – нет. Тогда мы ничего не понимали, и было хорошо… А сейчас мы всё, всё понимаем.
Сейчас – ни за что. Это значит – украсть у себя «потом».
– Значит, будет «потом»? – Сердце у меня заколотилось быстро, как будто я захлебнулся.
– Будет, Сережа, – коротко сказала Маринка и взглянула мне в глаза.
– А геология? – осторожно спросил я.
– Вместе решим, – после паузы сказала Маринка. – Если вместе, все можно решить, правда?
Я провел рукой по ее щеке и ничего не ответил. Маринка не отстранилась. Она только прикусила губу и чуть-чуть подалась вперед.
Мои пальцы опять дотронулись до ее щеки, холодной, как будто с мороза, и медленно, вздрагивая, начали спускаться ниже, к уголку рта, где кожа становилась теплее и теплее. Губы Маринки дрогнули, как будто она хотела что-то сказать, и я быстро убрал руку.
– Щекотно… – как бы оправдываясь, проговорила Маринка и тихо засмеялась, по-прежнему глядя мне в глаза. Еще ни одна девчонка не смеялась так странно, не отводя от меня глаз. – Смотри… – И рука ее спокойно и уверенно протянулась к моему лицу.
Словно перышки коснулись моих губ – в самом деле было смешно и щекотно.
– У тебя горячие губы… – чуть нахмурясь и понизив голос, как будто это было очень важно, сказала мне Маринка. – А у меня?
Я взглянул на свою руку, потом на ее губы, светлые и нежные даже здесь, в тусклом свете окна, и мне стало неловко, что такая рука дотронется до таких губ.