Недолюбливала, она нашего Шурку.
– А больно человеку, когда она там, в желудке? – не унимался Шурка. – Она, наверно, искусает там все?
– Вот уж не знаю, – сухо ответила тетя Дуня, – меня-то бог уберег, а у других не спрашивала.
– Враки все это, – убежденно сказал Шурка. – Не верю я в эту сказку.
– А мне больно нужно, чтобы ты верил! – отрезала старушка и поднялась.
– Когда расходиться думаете, запечники? Люди добрые по своим домам сидят, а вы и честь и совесть позабыли, видно.
– У нас свобода совести, – сказал Борька, – где хотим, там ее и забываем. А ты в бога-то веришь, а, баба Дуня?
Бабка Дуня опасалась подвоха, и она была права.
– Здравствуйте! Который год вместе живем, и не разобрался! Конечно, верую…
– Ну, и иди с богом, – довольный, посоветовал ей Борька. – А мы сегодня до ночи посидим.
– Матери напишу, вражина! – пригрозила тетя Дуня, уходя.
– Мне тоже есть о чем написать! – крикнул ей вдогонку Борька.
12
Оставшись втроем, мы переглянулись.
– Видали? – сказал нам Борька. – Правду скажешь – не верит, врать приходится. Слушай, – вдруг накинулся он на Шурку, – расскажи еще что-нибудь, а? Тебе писателем надо быть, не иначе! Закрути детективчик!
Борьку никак нельзя было вернуть к лориальской действительности.
– Да погоди ты! – остановил я командора. – Он еще не один раз нам загнет.
Ведь история Лориали только еще начинается.
– Нет, вы подумайте! – шумел он. – Вот так учишься в одном классе с таким тихоней, и вдруг бах! – гений. Лауреат Ленинской премии или еще что-нибудь.
Поневоле в затылке зачешешь. И об этом же нужно будет писать мемуары. Вот, мол, в шестом классе подводил я гордость нашей литературы Александра Даниловича к девчатам и задавал молодому гению вопрос: «А кого ты, братец ты мой, из них выбрал бы себе в секретарши?»
– Ну и дурак, – обиженно сказал Шурка, – умнее ничего не мог придумать… И еще руки выкручивал, ненормальный!
– Дорогой, – насмешливо возразил Борька, – потомство все равно узнает, что ты был труслив и слабоволен, что боялся сильных и продавал свои идеи за одно облегчение страданий.
– Отвечал разве? – недоверчиво спросил я Шурку.
– А ты думал! – отозвался Шурка. – Не ответишь – так он все кости переломает. Ну, думаю, ладно, дурак, на тебе – и отвечаю.
– Тем более обидно, – сказал Борька, – ты же как все, ты обыкновенный. И если ты станешь гением, я застрелюсь от удивления, честное слово.
– Ну ладно, – перебил его я, – время покажет, кто из вас гений, а пока надо хорошенько благоустроить наши континенты.
И работа на планете закипела.
13
Совет Командоров единогласно постановил: разойтись по разным комнатам и составить в исторически кратчайшие сроки политическую карту Лориали. Я захватил карандаши, три листа голубой миллиметровки и отправился в спальню.
Я шел очень тихо. ковровая дорожка как бы впитывала в себя весь шум, и только огромная коробка цветных карандашей погромыхивала у меня под мышкой.
Дверь в спальню была приоткрыта. На широкой низкой кровати сидела бабка Дуня. Она быстро спрятала что-то под передник и недовольно сказала:
– Ишь, расползлись по чужой-то квартире… Места им мало!
Мне стало тошно. Я молча прошел мимо старухи, гремя карандашами. И, когда за спиной у меня зашуршало, я резко обернулся. Застигнутая врасплох, старушка стояла в дверях и смотрела на меня светлыми голубыми глазами. В руках у нее была аляповатая картинка в багетовой рамке: очевидно, заграничная.
– Не видел, не видел ничего… – тихо сказал я.
Минуту бабка Дуня неподвижно смотрела куда-то на мой подбородок. Потом медленно повернулась, пошла… тесемочки фартука у нее на спине были крест-накрест. Что за картиночка поразила воображение старушки, не знаю.