Всего за 259.9 руб. Купить полную версию
23. ЛИКВИДАЦИЯ КРУГА
Уже небо посветлело, когда майор уехал с арестованными. "Круг однорукого" оказался разомкнутым, и нужно было действовать без промедления, пока у врагов не появилось подозрений.
Бураков проводил майора и вернулся в дом попрощаться с хозяйкой.
– Валя, я должен идти, – с грустью сказал он, усаживаясь на стул. – Много работы. Большое вам спасибо…
– К чему благодарности? – перебила она. – Я вас, скорей, должна благодарить. Я себя чувствовала сегодня на передовой линии. Вообще я сегодня многое поняла, чему раньше не придавала значения. Скажите, они очень опасные люди?
– Да. Один какой-нибудь… вот, например, этот однорукий, сто́ит эскадрильи бомбардировщиков.
– У вас очень интересная работа, – с завистью сказала она. – И опасная.
Бураков поднялся.
– Опасная? Да. Интересная? Как и всякая другая, если к ней относиться добросовестно… Потом как-нибудь поговорим.
– Вы любите это словечко: "потом".
Он с сожалением протянул ей руку.
– Увидимся, надеюсь… Разобьем немцев и тогда наговоримся. Не забывайте меня.
* * *
Мишка сидел на лавочке, закутанный в громадный тулуп, рядом с дежурным по улице, с которым час назад нарочно затеял ссору. Они давно помирились, тем более что мальчик догадался извиниться за свое озорство, чем сильно расположил к себе доброго старика. Теплый тулуп дед принес из дома, когда увидел, что мальчик не собирается уходить и милиционеры, пришедшие с ним, относятся к нему благосклонно. Зачем они пришли и что делают на улице, дежурный не интересовался. Любитель-пчеловод, он рассказывал своему новому знакомцу о пчелах.
– Пчела – очень справедливое насекомое. Вот к примеру: если какая беда стряслась, пчела не станет рассуждать, кому в бой кидаться. Всадит свое жало, даром что после этого погибнуть должна… Себя не жалеет. Они очень даже общественные.
Из переулка вышел Бураков с тремя красноармейцами. Мишка узнал его по походке, выскользнул из тулупа и, не дослушав старика, побежал навстречу.
– Товарищ Бураков, все в порядке. Он дома сидит, никуда не ушел. Я сам дежурил.
– Здравствуй, Миша. Ты про кого говоришь?
– А про этого… про шофера.
– Жена его дома сидит, это верно. А сам он давно ушел.
– Да нет… Я вам головой ручаюсь, что тут…
– Не ручайся никогда головой. Шофера уж с полчаса как увезли. Где лейтенант милиции?
Озадаченный таким ответом, Мишка привел Буракова к забору, где спрятался лейтенант. Все вместе они поднялись на крыльцо и постучали в дверь.
Жена шофера, уверенная в том, что это вернулся ее муж, сразу открыла дверь и, увидев милицию, обомлела.
Во время обыска она неподвижно сидела на табуретке около печки, придерживая рукой за ошейник собаку, и на все вопросы отвечала:
– Я ничего не знаю.
Когда Бураков с красноармейцами спустили с чердака радиостанцию, смонтированную в двух чемоданах, оружие, пакеты со взрывчаткой, она заплакала.
К вечеру весь "круг однорукого", все названные им лица находились под надежной охраной. Захвачены были радиопередатчик, оружие, шифр, чемоданы с ракетами и адскими машинами. Следователи допрашивали арестованных, и они, прижатые к стенке вещественными доказательствами и известными фактами, махнули на все рукой и сознавались.
Дело подходило к концу. Особенных сюрпризов ждать не приходилось, и майор, проделав эту невероятную по напряжению работу, решил отдохнуть. Он буквально валился с ног от усталости и бессонных ночей.
Кроме того, хотелось повидать родных. Майор набрал номер телефона.
– Алло! Это кто? Мама, собираюсь к вам приехать. Замучился. Ну, конечно, переночую. Николай дома? Спит? Почему? Хорошо, потом расскажешь. Я выезжаю минут через десять.
24. БОРЬБА ПРЕДСТОИТ ЕЩЕ ДОЛГАЯ
Проснулся Степка на мягком диване и долго не мог сообразить, как он попал в эту незнакомую, хорошо обставленную комнату.
На стуле около дивана он увидел аккуратно сложенную одежду и сначала не признал ее. Вымытая и выглаженная рубашка с новой заплаткой на рукаве совсем не походила на ту, что он снял вчера. Пушистый халат, надетый вместо белья, кое-что напомнил, и постепенно в памяти начали восстанавливаться последние минуты перед сном, а дальше все тонуло в какой-то черной пропасти вроде той, куда он провалился, потеряв сознание при взрыве бомбы.
Перед тем как проснуться, слышал он знакомые голоса.
– Вот он, полюбуйся, – сказал один знакомый мужской голос.
– А ведь я его знаю, Коля, – сказал другой и тоже очень знакомый голос.
– Ты всех знаешь…
– Знаю. Степаном зовут.
– Точно. Степан Григорьевич Панфилов.
– Беспокоился я за него. Ну, пускай спит.
Это было все, что мог вспомнить Степка после пробуждения. Вероятно, разговор этот ему приснился, подумал он.
В квартире стояла тишина. Небрежно задернутые шторы пропускали широкую полосу дневного света. Степка решил, что времени еще немного и он успеет засветло вернуться домой и застать мать.
Скрипнула дверь, и на пороге показался улыбающийся, чисто выбритый, в форменном кителе и домашних туфлях Николай Васильевич.
– Ну что, проснулся, Степан Григорьевич?
– Ага! Проснулся, – потянувшись, сказал Степка и спустил босые ноги с дивана.
Его новый друг, шлепая туфлями по полу, подошел к окну и распахнул шторы.
– Погодка сегодня хорошая! Больше не хочешь спать?
– Нет. Я выспался.
– А то бы еще соснул, для ровного счета, денек.
– Надо домой. Наверно, уж поздно.
– Ты хочешь сказать: рано?
Степка внимательно посмотрел на механика, стараясь угадать, шутит он или говорит серьезно. Его новый друг имел привычку шутить в самые трагические моменты, как это мальчик понял еще в подвале, и говорить улыбаясь о серьезных вещах.
– Который теперь час? – спросил Степка.
– Скоро восемь.
– Как это – восемь? – недоверчиво сказал он, покосившись на окно. – В восемь часов темно уже нынче. Нет, верно, Николай Васильевич, сколько времени?
Вместо ответа механик достал из кармана часы и показал их мальчику. Стрелки показывали без десяти минут восемь.
– Знаешь, милый мой, сколько ты спал? Сутки. Да, да, ровно сутки, от утра до утра. Я тоже не отставал. С маленьким перерывом столько же провалялся на кровати. Ну, идем чай пить.
Степка стал одеваться, а Николай Васильевич, закурив папиросу, развалился в кресле напротив.
– Сколько же ты во сне немецких шпионов поймал? – неожиданно спросил он.
– Каких шпионов?
– Немецких. Парашютистов или ракетчиков, я не знаю, как они называются. Это ведь по твоей специальности…
– А вы… Я не знаю, про что вы говорите, – сказал Степка, краснея.
– Да ты же во сне кричал на весь дом: "Держите их! Держите ракетчицу!"
– Не думаю, – невозмутимо сказал мальчик. – Не имею привычки кричать во сне.
– Вот одного только не могу понять… Как это ты, старый чекист, вместо того чтобы ракетчиков ловить, в подвал попал? А между прочим, пока мы с тобой в подвале сидели, твой приятель Мишка действительно поймал настоящего шпиона.
Степка не верил своим ушам. С одной стороны, было обидно слушать незаслуженный упрек, с другой – было непонятно, откуда мог знать такие вещи Николай Васильевич.
– А вы откуда знаете, зачем я в подвал пошел? Думаете, испугался?
– Похоже на то…
– Вы же тоже в подвале спрятались.
– Спрятался. Надо сознаться, нервы не выдержали. Завернул.
– А я совсем даже не потому.
В это время в коридоре раздались шаги. Степка оглянулся и совершенно оторопел от изумления. В комнату вошел высокий плотный человек с седыми висками, и на нем, вместо знакомой формы, был надет халат.
– Ну, здравствуй, Степа. Не ожидал меня здесь встретить? Бывает, бывает. С братом моим ты уже успел познакомиться.
– Товарищ майор! – обрадовался Степка. – Вы же мне вот как нужны! Я же вам звонить собирался.
– Ну звони. Я слушаю.
– Да вот… – покосившись на механика, пробормотал мальчик.
– Ничего, говори. При нем можно.
– Так я же ракетчицу нашел!
Степка торопливо рассказал свои приключения страшной ночи и описал наружность ракетчицы.
– Где же она теперь?
– Ее в больницу Эрисмана увезли.
– А ты узнаешь, если увидишь ее?
– Попробую.
– Что ж ты мне раньше, Степан, не сказал? – вмешался в разговор механик.
– Вы же ее спасли, Николай Васильевич.
– Да ну?! Вот не знал!.. Ну, пойдем умываться, Степан Григорьевич, – сказал механик, дружески хлопнув мальчика по плечу. – Жаль, что ты не хочешь моряком стать. Я б из тебя первоклассного моряка сделал.
Умывшись, Степка попал в столовую и чинно поздоровался с женщинами. Ему очень хотелось есть, но он стеснялся. В чужом доме, среди взрослых людей, он чувствовал себя неуклюже. От смущения пролил горячий чай на скатерть, уронил бутерброд и готов был заплакать от досады, но, видя, что никто не замечает его неловкости, мало-помалу освоился и стал уплетать подряд все то, что заботливо и незаметно подкладывала ему старушка.