Всего за 10.12 руб. Купить полную версию
- Опять в рифму сказал! Опять в рифму! - И стала приговаривать: - Не флот, а плот! Не плот, а флот!..
Чуть поодаль стоял зелёный шалаш, сложенный из хвойных и берёзовых ветвей.
- А это склад инструмента и сторожевая будка, - объяснил Саша.
Он осторожно, на цыпочках, подошёл к шалашу, вытащил оттуда топор, молоток, баночку с гвоздями. Потом выволок из шалаша за передние лапы белого пушистого пса и стал всерьёз упрекать его:
- Целый день дрыхнешь, да? Эх, Берген, Берген! Да в военное время тебя расстреляли бы на месте. Сразу бы к стенке приставили: заснул на посту! Хорош сторож! Я все инструменты вытащил, а тебе - хоть бы хны.
Выслушав всё это, пёс сладко, с завываньицем зевнул, фыркнул, стряхнул с морды песок, а потом вскочил на лапы и принялся отважно лаять.
- Лучше поздно, чем никогда, - усмехнулся Саша. - Эх, Берген, только за старость тебя прощаю! Всё-таки старость уважать надо. Да артист ты уж больно талантливый!
Повернувшись ко мне, Саша объяснил:
- Он у нас в "Каштанке" главную роль исполнял. Да ещё как! Три раза раскланиваться выходил.
- Как зовут собаку? - с удивлением спросил я. - Берген?
- Ой, правда хорошее имя? Это Саша придумал. Оригинальное имя, правда? - затараторила Липучка.
- А что это значит - Берген? - спросил я. - Уж лучше бы назвали просто Бобиком или Тузиком. А то Берген какой-то… Чуть ли не "гут морген"!
- Сам ты "гут морген"! - рассердился Саша. - Мы со смыслом назвали.
- С каким же смыслом?
- Не понимаешь, да? Эх, и медленно у тебя котелок варит! Какой породы собака?
- Шпиц, - уверенно ответил я, потому что эту породу нельзя было спутать ни с какой другой.
- Ясное дело, шпиц. А теперь произнеси в один приём название породы и имя. Что получится?
- Шпиц Берген… Шпиц Берген…
Да, видно, Саша, как и я, бредил путешествиями и дальними землями, если даже собаку в остров перекрестил.
Саша вытащил из шалаша большой фанерный ящик.
- А это что? - спросил я. Он опять нахмурился:
- Не видишь, что ли? Ящик из-под сахара. Мы его к плоту прибьём - и получится капитанский мостик, с которого я буду вами командовать. Понял?
- Понял.
- Мог бы сам догадаться.
После этого мне, конечно, не очень-то хотелось задавать Саше новые вопросы. Но я всё-таки не удержался и спросил:
- А куда мы поплывём? Куда-нибудь далеко-далеко? Я давно хотел…
И эти слова почему-то очень не понравились Саше.
- Ишь какой Христофор Колумб объявился! "Поплывём! Далеко-далеко"! Будем здесь, возле холма, курсировать - и всё.
- У-у!.. - разочарованно протянул я. - Это неинтересно. Я думал, будем путешествовать…
- Мало что неинтересно! Не могу я из города уехать. Понял?
- Почему не можешь?
- Не могу - и всё. Тайна!
- Тайна? - шёпотом переспросил я. Это слово я всегда произносил шёпотом. - Здесь тайна?
- Да вот, представь себе. Здесь, в Белогорске.
- И ты из-за неё не можешь уехать?
- Не могу.
Я позавидовал Саше: у него была тайна! И, наверное, очень важная, если из-за неё он отказывался от дальнего путешествия. Чтобы я больше ничего не выведывал, Саша тут же заговорил о другом.
- Ты, Олимпиада, кормила Бергена? - с напускной строгостью спросил он.
Я помимо воли улыбнулся:
- Олимпиада!..
- Чего зубы скалишь? - разозлился Саша. - Ничего нет смешного. Пьесы Островского никогда не читал? У него там Олимпиады на каждом шагу.
- Я читал Островского. И даже в театре смотрел.
- Ой, ты небось каждый день в театр ходишь? - воскликнула Липучка, которая совсем не обиделась на меня.
- Не каждый день. Но часто…
- Ты и в Большом был?
- Был.
- Ой, какой счастливый! Ты небось и книжки все на свете перечитал? У вас ведь там прямо на каждой улице библиотеки!
- Да… читаю, конечно…
Только-только я стал приходить в хорошее настроение, как Липучка всё испортила:
- Ой, ты небось отличник, да?
И почему ей пришёл в голову этот дурацкий вопрос? Я только и мог неопределённо пожать плечами.
- Я так и думала, что ты отличник!
А Саша всё хмурился. "Наверное, хвастунишкой меня считает, - подумал я. - Но ведь я ничего определённого не сказал. Я только пожал плечами - и всё. Это же Липучка раскричалась: "Отличник, отличник!" А почему я, в самом деле, должен срамиться и всем про свою двойку докладывать?"
- Ясное дело, у них там отличником быть ничего не стоит, - мрачно сказал Саша. - Все книжки перечитаешь, пьесы пересмотришь - и сразу всё знать будешь. Даже в учебники лазить необязательно.
От Сашиных слов мне почему-то захотелось нагнуться и получше разглядеть камешки под ногами.
- Ну ладно, - сказал Саша. - Давайте плот строить.
Он объяснил, что мы скрепим все балки и брёвна поперечными досками, перевьём их проволокой, приколотим ящик, из которого он, Саша, будет нами командовать, и спустим плот на воду.
- Ты работать умеешь? - сердито, будто заранее сомневаясь, спросил Саша.
- А чего тут уметь? Подумаешь, дело какое!
Тогда Саша приказал мне укоротить два берёзовых бревна, которые были гораздо длиннее других.
- Чтобы не выпирали, - объяснил он и принялся доламывать старую калитку, на доски её разбирать.
Я взял топор, закинул его обеими руками за правое плечо и что было силы хватил по краю бревна. Но бревно от этого не укоротилось, а треснуло где-то посередине и раскололось.
- Эх, ты! - с презрением произнёс Саша. - Разве это топором делают? А пила зачем? Целое бревно испортил!
Даже Липучка смотрела на меня так, что я понял: она не только восторгаться умеет и своё знаменитое "ой" по-разному произносить.
- Ой! - насмешливо сказала она. - Топор держать не умеет! Дрова, что ли, никогда не колол?
- А зачем ему колоть? - за меня ответил Саша. - У них там в квартирах и газ и паровое отопление… Что угодно для души! А ещё кричал: "Путешествовать, путешествовать!" На экскурсии тебе ездить, а не путешествовать!
"Я приехал! Приехал!"
Когда мы возвращались с реки, холм уже не был зелёным. Да и весь городок можно было назвать скорее не Белогорском, а Темногорском. Дорога показалась мне гораздо длиннее и круче, чем утром. Я подумал, что летние дни очень долгие и, раз уже успело стемнеть, значит, совсем поздно. Вдобавок ко всему у меня что-то перекатывалось в животе и неприятно посасывало под ложечкой.
За целый день я съел всего два немытых горьких огурца и кусок чёрствого чёрного хлеба. Всё это хранилось у Саши в зелёном шалаше. Один раз Саша сбегал в город и принёс оттуда миску горячего супа, но отдал её шпицу Бергену. А нам с Липучкой он не дал супа, потому что мы, по его словам, должны были тренировать свои желудки и закаляться, как будущие моряки.
- Ну да, "закаляться"! - ныл я, с завистью поглядывая на шпица Бергена, который шумно лакал из миски дымный, пахучий суп. - Если бы далеко поплыли, тогда другое дело! А то здесь, поблизости, будем крутиться. Зачем же нам закалка?
"Сам небось наелся в своё удовольствие, когда шпицу за едой бегал!" - так я со злости думал о Саше, поднимаясь на холм и от голода чувствуя слабость в ногах. Что бы сказала мама, если б узнала про сегодняшний день! Ведь она сколько раз повторяла: "Ты должен поправиться, ты должен поправиться! И ешь в одни и те же часы - это самое важное!" Слушая мамины слова, я только усмехался, а вот сейчас я почувствовал, что есть вовремя - это, может быть, и не самое важное дело, но, во всяком случае, очень существенное.
Вспомнив о маме, я с ужасом вспомнил и о том, что до сих пор не послал телеграмму. А ведь мама перед отъездом говорила: "Прежде всего дай телеграмму. Прежде всего! А то мы все здесь с ума сойдём. Помни, что у бабушки больное сердце!"
"Наверное, все уже давно сошли с ума!" - подумал я и помчался на почту.
В Белогорске всё было очень близко, и почта тоже была совсем рядом с дедушкиным домом.
Полукруглые окошки на почте были уже закрыты фанерными дощечками, и только одно светилось: там принимали телеграммы. Возле окошка с бланками в руках стояло несколько человек.
Я ещё ни разу в жизни не посылал телеграмм, но знал, что настоящая телеграмма должна быть очень короткой. "Это хорошо, - подумал я, - меньше ошибок насажаю". К тому же у меня болел средний палец: от пилы на нём выскочил беленький, точно резиновый, пузырь.
Текст телеграммы я придумал сразу: "Приехал поправляюсь Шура". Как будто коротко и ясно? Но оказалось, что не так уж ясно. Два вопроса сразу стали мучить меня: "приехал" или "преехал", "поправляюсь" или "паправляюсь"? Я старался изменить телеграмму, чтобы в ней не было ни одной безударной гласной. Но у меня ничего не выходило. Боясь, чтобы телеграфистка, как Андрей Никитич, не влепила мне двойку, я прибегнул к своему старому, испытанному способу: написал сомнительные буквы так, чтобы не было понятно: "е" это или "и", "а" или "о".
В последнюю минуту я вдруг вспомнил, что ведь мама никогда не называла меня Шурой. Зачеркнул "Шура" и написал "Саша". И как это меня за один день так приучили к новому имени?!
У окошка остались только двое. Передо мной стоял человек в белой соломенной шляпе. Спина его, и без того немного сутулая, совсем сгорбилась, наклоняясь к окошку.