- Здравствуйте, здравствуйте! - негромко и спокойно ответил директор. - Вы подойдите сюда поближе и станьте вот тут около меня.
Писаки молча придвинулись к столу и стали около него полукольцом.
Данила Акимович был издерган действиями Мокеева, расстроен травлей Луизы, все же он не удержался от того, чтобы немного поиграть с ребятами, произвести на них впечатление. Он вынул из ящика все одиннадцать записок и стал аккуратно раскладывать их на столе. "Писаки" молчали. Они и раньше подозревали, зачем их пригласили сюда, но теперь окончательно убедились - зачем. Директор взял наугад одну из записок своими крупными пальцами и стал поводить ею из стороны в сторону, показывая ее текст ребятам. Он поворачивал ее медленно, словно светя ею как фонариком на каждое лицо. Почти все смотрели на записку довольно равнодушно, и только Оганесян вдруг стал чесать нос над правой ноздрей и разглядывать настенный календарь, висевший слева от стола.
- Оганесян, - сказал Данила Акимович, - ведь это ты написал!
Оганесян поднял плечи почти до самых ушей.
- Данила Акимович! Ну вот честное слово!.. Ну вот никогда в жизни такого не писал.
Директор отложил записку в сторону.
- Ну, что ж! Честному слову надо верить. А мне показалось, что это ты писал. - Он взял другую записку и продемонстрировал ее ребятам.
Круглолицая, почти совсем беловолосая Нюша Морозова стала быстро краснеть. Буквально за несколько секунд и лицо ее, и уши, и шея сделались малиновыми.
- Ты писала?
Нюша спрятала глаза под локоть и заплакала.
- Ничего я не писала! Ничего я такого не писала! Ничего я не писала! - запищала она.
- Ладно! Присядь, успокойся!
Всхлипывая, Нюша села на один из стульев около стены, а директор взял следующую записку. Теперь его подозрение пало на смазливого блондинчика Игоря Цветова. Тот глаз от записки не отвел, но стал слишком часто моргать.
- Ты писал?
- И не думал, - спокойно ответил Игорь и заморгал еще чаще.
Данила Акимович показал еще семь записок. Двое "писак" хоть и отрицали свое авторство, но тем или иным способом выдали себя, а вот маленькая, как второклашка, Тома Зырянова и толстый Иван Иванов нисколько не изменились в лице. А с последней запиской получилось следующее: директор заметил, что эвенка Гришу Иннокентьева очень забавляет вся эта процедура. Он все время щурил в улыбке и без того узкие глаза, скалил большие зубы и временами даже слегка приплясывал от возбуждения. При этом он то и дело поглядывал на крайнюю слева от него бумажку. Когда директор взял ее, Гриша стал потирать ладони, словно предвкушая большое удовольствие.
- Твоя записка?
- Ага! Моя! - радостно отозвался Иннокентьев и тут же спросил: - Данила Акимович, а как вы узнаете, кто чего писал?
Этот вопрос доставил директору большое удовольствие. Пусть в отношении Иванова и Зыряновой его опыт не совсем удался, зато остальные не меньше Иннокентьева удивлены его проницательностью.
- Да ведь у меня, понимаешь ли, - ответил он Гришке, - разведка неплохо поставлена.
Укладывая записки в стол, директор не заметил, что угрюмые лица "писак" стали уже совсем злыми, что Оганесян помахивает сжатым, опущенным к бедру кулаком, грозя им неизвестно кому, а остальные тихонько кивают, как бы соглашаясь в чем-то с Оганесяном.
- Успокоилась, Морозова? - сказал директор, задвигая ящик. - Теперь давай подойди сюда.
Морозова подошла, все еще шмыгая носом, а директор подался вперед, положив на стол большие кулаки, и заговорил негромко, с расстановкой, поглядывая то на одного "писаку", то на другого.
- Значит, такой у нас будет разговор. Я знаю, что эти дипломатические ноты не вы одни писали, писал кое-кто еще. Пригласил я не всех, потому что кабинет у меня маловат, тесно будет. Знаю я также, по какой причине вы пошли войной на Мокееву, почти всем классом на одну. Я знаю, и вы знаете. Так что не будем об этом вслух говорить. Теперь, значит, я вам заявляю и даю в этом честное слово: Луиза Мокеева ни в чем не виновата. Ни перед вами, ни передо мной. А травить ни в чем не виновного человека - это, знаете ли, не годится. - Данила Акимович помолчал. - А отсюда следует: если такое дело будет продолжаться - нашей дружбе конец. И не только дружбе конец: буду наказывать. Крепко буду наказывать. - Директор опять помолчал. - Вот, пожалуй, и все. Теперь, как говорят в армии, можете быть свободными. До завтра!
"Писаки" молча двинулись к выходу, и последний очень осторожно закрыл за собой дверь.
Глава III
На следующий день Даниле Акимовичу позвонил заврано и сказал, что отца Луизы привлекают к партийной ответственности за какие-то злоупотребления.
- Так что теперь, - закончил Лыков, - ему будет не до военных действий против нас и ваших педагогов.
Эту новость директор, конечно, передал Федору Болиславовичу. И неверующий преподаватель труда перекрестился.
- Ну, и слава богу! Только знаешь, Данила Акимович… ну его к бесу, этот летний клуб! Сидеть с этим народом на крылечке да лясы точить… Сам теперь увидел, что из этого получается. Ты им в шутку слово сказал, будто со взрослыми, а они его на свой лад обернули и тут же действовать начинают… И пиши потом объяснительные записки.
Данила Акимович согласился со своим другом. В тот же день, встретив Раису Петровну, он спросил ее, продолжают ли бросать Мокеевой записки, и учительница ответила, что больше никто не бросает.
- У них теперь какое-то новое увлечение появилось: капроновыми чулками.
- Чулками?
- Да. Как видно, старыми. На первом уроке Оганесян стал учебники из сумки вынимать, а из нее капроновый чулок вывалился. Веду урок, гляжу, а Иванов с Зыряновой (они на одной парте сидят) друг другу чулки показывают. У Иванова - черный, а у Зыряновой - коричневый. Потом еще у двоих чулки видела. Не понимаю, что это за игра такая.
- Да это, пожалуй, не игра, - сказал директор. - Лето наступает, а из капроновых чулок можно сачки делать: натянул его одним концом на обруч из проволоки, другой конец укоротил, перевязал, вот вам и сачок… Хочешь - мальков для наживки лови, хочешь - бабочек для коллекции.
Весь этот день Данила Акимович пребывал в прекрасном настроении: больше ему не грозила опасность со стороны Мокеева, теперь и с Луизой все уладилось… А на следующий день после уроков дверь его кабинета приоткрылась и чей-то голос тихо спросил:
- Данила Акимович, можно войти?
- Входи! - ответил директор и тут же встал, увидев, что к нему явился с визитом сам Леня Хмелев.
- О! Жертва науки! - воскликнул Данила Акимович. - Давай, давай, заходи!
Хмелев приблизился к столу. Он шел прихрамывая, ступая правой ногой лишь на пятку.
- Ты давай садись, - сказал директор и сам опустился в кресло. Но Ленька продолжал стоять. Глядя на Хмелева, директор подумал, что он похож на птенца, выпавшего из гнезда. Он был небольшого роста, худенький, с носом клювиком. Каштановые волосы его почему-то никак не хотели причесываться и торчали длинными прямыми вихрами во все стороны.
- Так! Поправился, слава богу, - проговорил директор. - Ну, что скажешь?
Глядя на левую ладонь, Хмелев стал почесывать ее правым указательным пальцем.
- Данила Акимович, - забормотал он, волнуясь, - я вот… ну, значит, насчет этой… Мокеевой… Луизы Мокеевой… которая со мной по углям ходила…
"Опять эта Мокеева!" - с тревогой подумал директор. Он поднялся, взял один из стульев у стены и придвинул его к столу.
- Ты давай все-таки садись. Разговаривать трудно, когда ты на пятке стоишь.
Хмелев сел, опираясь ладонями о колени, но красноречивей от этого не стал.
- Так вот эта Мокеева… Луиза, которая… Ну, значит, которая со мной по углям… Ну, и вот, значит…
Директор не вытерпел:
- Да не топчись ты на одном месте! Говори толком, что с этой самой Луизой?
- С ней разделаться хочут, - выпалил Хмелев и тут же поправился: - Не хочут, а хотят.
- Как разделаться? За что?
Описывать, как директор, клещами вытягивал из Леньки информацию, будет слишком долго, поэтому я перескажу ее вкратце.
Оказывается, и мать Луизы и сама она очень рассердились на Мокеева, когда он стал писать жалобы на директора школы. Навещая каждый день Леню, Луиза даже плакала, говоря, что ей теперь стыдно появляться в школе, потому что там подумают, будто она заодно с отцом. Ее опасения оправдались, когда ей стали кидать записки. Она хотела рассказать об этом отцу, чтобы тот понял, как из-за него страдает дочь, но, к счастью, сначала рассказала о записках матери, а та объяснила ей, что отец и это использует против Данилы Акимовича. К концу своего рассказа Хмелев немного успокоился, и речь его стала более связной.
- Ну, вот, значит… Прихожу я сегодня в школу, а ко мне подходят… Ну, там… некоторые. "Мы, - говорят, - завтра Мокееву казнить будем. Примешь участие или у тебя еще нога болит?"
Директор резко откинулся на спинку кресла.
- Тьфу ты! Что за люди такие?! Да я же им третьего дня толковал, что она тут ни при чем!
- И я им тоже сказал, что наоборот. Мокеева очень переживает, что отец такое затеял, а они мне говорят: "Врет твоя Луиза! И тебе врет, и Акимычу".
- А с чего они взяли, что она врет?
- Я вот их тоже спросил - почему? А они говорят: "Мы, - говорят, - теперь совсем поняли, что она вообще врунья и ябеда. Она отдала наши записки Акимыч… Даниле Акимычу и еще донесла, кто какую записку писал".
Директор поерзал в кресле, почесал подбородок.