Глава X
Прошло десять дней после отъезда экспедиции. В Иленске осталось мало детей. Одни уехали с родителями на курорты, другие разъехались по деревням, но все же "летний клуб" не пустовал.
Сибирское лето почти всегда жаркое, но в этом году солнце палило особенно яростно. Около пяти часов вечера оно светило в лица членам "летнего клуба", сидящим на крыльце, и так их припекало, что они постепенно стали нарушать давний обычай: покидали крыльцо жилого дома во дворе и перебирались в тень на парадном крыльце школы.
Впрочем, ребят привлекала сюда не только тень. Если членов "летнего клуба" собиралось мало, на них навевал тоску вид пустынного школьного двора, а здесь, с парадного крыльца, было хотя бы на что посмотреть. Перед ними текла широкая река Большая, на которой все время что-то двигалось: сновали в разных направлениях моторки и утлые стружки, которые управлялись двухлопастным веслом; время от времени проходили узкие, длинные суда - сухогрузы и танкеры; изредка появлялся белый пассажирский пароход, а иногда можно было увидеть, как по реке плывет что-то, похожее на четырехугольный кусочек огорода. Дело в том, что некоторые жители сами занимались заготовкой на зиму дров. Желающим выделялись небольшие участки вверх по Иленге, и они отправлялись туда на своих моторках. Заготовленные бревна связывались в плоты, а в щели между бревнами втыкались пучки заготовленной там же черемши, так чтобы стебли ее находились в воде. Мелко нарубленная засоленная черемша представляла собой очень вкусную, пахнущую чесноком приправу или закуску. Пучки ее, рядами торчащие между бревнами, и делали плоты похожими на плавучие огороды.
В тот день на парадном крыльце школы сидели четверо: Луиза Мокеева, Леня Хмелев, Юра Чебоксаров, о чудесном перевоспитании которого говорил на конференции завроно Лыков, и его одноклассница Надя Волкова.
Было скучно. Луиза и Хмелев молчали, глядя на реку, а Чебоксаров учился играть на гитаре, подаренной ему по случаю благополучного окончания седьмого класса. Неумело пощипывая струны, он тихонько напевал:
Эх, от малого и до старого -
Все боятся меня - Чебоксарова.
Мотив, по замыслу Юры, должен был соответствовать разухабистым словам песни, но, разморенный жарой и скукой, он пропел эти строки так лениво, так мирно, словно мурлыкал себе под нос, собираясь уснуть. Заметив, что гитара издает совсем не те звуки, которые ему требуются, Чебоксаров затих, и слышалось только шарканье пил, доносившееся с галечного берега, который с крыльца не был виден. Там заготовители дров распиливали свои плоты на короткие чурбаки, и оттуда сильно пахло разогретым смолистым деревом.
Помолчав, Чебоксаров снова затренькал на гитаре и снова замурлыкал:
Эх, от малого и до старого -
Все боятся меня - Чебоксарова.
Почувствовав, что гитара на этот раз его послушалась, он промурлыкал следующие строчки уже уверенней, но по-прежнему тихо, благодушно:
Все дрожат передо мной, перед Юркою,
В закоулки-переулки сразу юркают.
Чебоксаров снова сделал паузу, склоняя красивую, с длинными кудрями голову то к одному плечу, то к другому, как бы прислушиваясь к тому, что у него только сейчас получилось. Убедившись, что кое-что получилось, он вдруг воспрянул духом, ударил всеми четырьмя пальцами по струнам и, не обращая внимания на то, как звучит гитара, заорал во все горло:
Эх натура моя, ты ужасная,
Не воспитуют меня - дело ясное!
Дело ясное - безусловное -
Элементом расту уголовным я.
Закончив песню, он умолк, как-то сразу скис и грустно уставился на реку.
Его сверстница Надя Волкова тоже смотрела на реку. Лицо у нее было скуластое, как у эвенки, но не смуглое, а розовое, глаза длинные, слегка раскосые, но не темные, а чисто-серые, и волосы не черные, а темно-русые. Она держала на коленях прозрачный мешочек с кедровыми орешками, грызла их и время от времени, не оборачиваясь, наделяла ими Луизу и Леню. Когда Чебоксаров умолк, она, тоже не оборачиваясь, протянула ему кулак с зажатыми в нем орешками.
- Грызи! Сам эту песню сочинил?
- Ну. А кто же еще?
- Давно?
- До отъезда Акимыча.
Надя по-прежнему смотрела на реку, щелкая орешки.
- Никто его не боится, а он - "Все дрожат передо мной, перед Юркою". Кто же это перед тобой дрожит-то?
- Дрожали некоторые.
- Ну, кто?
- Во-первых, учителки, во-вторых, ябеды, в-третьих, общественники всякие, которые воспитывать любят. А нормальных людей я не трогал.
Тут только Надя повернула к Чебоксарову скуластое лицо.
- Ну, ты все-таки скажи: ты был хулиганом или не был?
Юра помолчал, грызя орешки.
- Хулиганом, по-моему, не был, а был… ну, так сказать, затейником с хулиганским уклоном.
- Да ну тебя! - рассердилась Надя. - Ты и словечка по-простому не скажешь.
Надя сердито умолкла, а Луиза обратилась к Чебоксарову:
- Чебоксаров, скажи… Мне не верится… Вот все кругом говорят, что тебя из десятилетки в нашу школу перевели и тебя Акимыч за один день взял да и перевоспитал. Ведь такое только в книжках бывает.
- В антихудожественных, - вставила Надя.
Чебоксаров помолчал, грызя орешки, глядя вдаль перед собой. Он, повторяю, очень любил производить впечатление.
- Не за один день, - наконец сказал он.
- А… а за сколько же? - спросил Хмелев.
- Н-ну… минут, примерно, за пятнадцать.
Надя снова вмешалась в разговор:
- Юрка, ну довольно тебе! Люди серьезно тебя спрашивают.
- А я серьезно и отвечаю.
- За пятнадцать минут?
- Ну… В крайнем случае - за шестнадцать, может быть, даже за шестнадцать с половиной… Я ведь на часы не смотрел…
Теперь Луиза умолкла, Юру допрашивала только Надя:
- Каким же это способом Акимыч тебя перевоспитал?
- Нашел такой педагогический прием.
Надино лицо из сердитого сделалось несчастным - такое ее взяло любопытство.
- Ю-урка! Ну, ты скажи: какой педагогический прием?
- Сказать не могу. Тайна. Дал слово Акимычу.
- А ну тебя! Любишь ты изображать из себя черт-те кого! - Надя отвернулась и умолкла. Молчали и Леня с Луизой. А Юра самокритично думал о том, что Надя права, что, примерно, так же сказал о нем и сам Данила Акимович.
Глава XI
В последний день зимних каникул Юра сам явился к директору второй восьмилетки, потребовал, чтобы никто из родителей его не сопровождал. Он хотел удивить Бурундука, о котором много слышал, совсем неожиданным для того поведением. Вот, мол, думал он, директор ожидает увидеть развязного, грубого, расхристанного парня, а к нему войдет подтянутый, с хорошими манерами молодой человек. Во как будет озадачен этот Бурундук!
Но Бурундук тоже неплохо подготовился к встрече. Ему сообщили о всех "подвигах" Чебоксарова, он внимательно их изучил и еще вечером, лежа в постели, продумал линию своего поведения. В результате встреча получилась очень галантной.
Послышался деликатный стук в дверь.
- Войдите, - сказал директор.
Дверь открылась, и на пороге появился подросток с правильными чертами лица, в аккуратной школьной форме, правда, с несколько длинноватыми для ученика волосами.
- Данила Акимович? Здравствуйте! Чебоксаров Юрий, - отрекомендовался он.
- А! Знаменитый хулиган Юра Чебоксаров! - улыбаясь, сказал Данила Акимович и привстал, указывая ладонью на стул перед столом. - Прошу! Садись!
Юра сдержанно поблагодарил и сел, не прислоняясь к спинке стула, держа ладони на коленях. Данила Акимович придвинул к себе одну из папок и вынул из нее мелко исписанный листок бумаги.
- Так, Юра. Я о твоих подвигах информацию получил. Теперь давай вместе проверим, насколько эта информация точна.
- Пожалуйста, - согласился Юра.
- Значит, ты три раза в милиции побывал?
- Три раза.
- Значит, за медведя, за хулиганство на воде и за девочек?
- Нет, тут в другом порядке: сначала за девочек, потом за историю на реке, а потом уж за медведя.
- Ну, расскажи, как ты напал на девочек.
- Это, когда я в пятом классе был. После того, как я на урок в виде негра пришел.
- Это как - в виде негра?
- Ну… вы же знаете, моя мама драмколлективом в Доме культуры руководит. Вот она принесла домой негритянский парик… Починить что-то там… Я им и воспользовался.
- А чем лицо намазал?
- Гримом, конечно. У мамы его навалом. Она даже на свои деньги его накупила, когда на областном смотре была.
- А с девочками как получилось?
- А с девчонками… Меня, конечно, несмотря на грим, разоблачили и отправили к директору. А эти две девчонки вечером к моим родителям явились и заявили, что они по поручению всего класса, хотя никто им этого не поручал… И говорят, значит, что весь класс просит моих родителей, чтобы они пресекли мое хулиганство. Ну… а когда они ушли, я вышел вслед за ними… А у них косы у обеих длинные… Я, значит, их за эти косы друг к другу притянул, а косы связал тугим узлом. Они, конечно, реветь, а тут, хотя и темно, прохожих много. И еще милиционер, а одна из девчонок его племянницей оказалась… Вот я и попал…
- Ну, а что за хулиганство на воде?
- Насчет хулиганства на воде - я думаю, это несправедливо: это просто несчастный случай. И тут не столько я, сколько Оська Кубов виноват, хотя, правда, это я его в ту историю втравил.