"А еще в деревне говорят, будто рыси все перевелись", подумал Миккель и пожалел, что он не старше на десять лет и что у него нет ружья.
Тогда бы он…
Рысь выскочила на берег, принюхалась и фыркнула.
Она была больше дикой кошки, мех блестел, когти скребли землю. "Когда рысь злая, она и на человека кинется", - сказал однажды Симон Тукинг.
- Господи, сбрось ее в море, - шептал Миккель, - пришиби ее камнем, чем хочешь, только спаси Ульрику!
Камнем?..
Он лежал на животе, и рука его скользнула по твердым, холодным камням. Овечка не двигалась.
- Не шевелись, Ульрика, - шепнул Миккель. - Может, не заметит…
Но рысь уже заметила. И тут он понял, что напугало Ульрику: овцы издали чуют хищников. "У одной овцы чутья больше, чем в десяти человечьих носах", - говаривал Симон Тукинг.
Всего пятьдесят шагов отделяло их от рыси. Миккель прикинул глазом. Прямо перед ним скала обрывалась вниз на три метра. Здесь рысь не пройдет. Она будет красться в обход: рысь - хитрая тварь. И оба, Миккель Хромой Заяц и Ульрика Прекрасношерстая, окажутся в западне. Этому надо помешать. Но как?
Он осторожно обернулся. Камни, что поблизости, слишком малы - ими не пришибить рысь. Большие ему не под силу поднять. А если катить?
Миккеля бросало то в жар, то в холод. Катить… потом три метра… еще как полетит! Только нужно изловчиться, чтобы попасть прямо в рысь. Но сначала - подкатить камень к краю.
Он отполз назад и попробовал сдвинуть валун. Подался… Но поднять его невозможно, только катить.
А внизу громко скребли когти: рраз, рраз. Длинные острые рысьи когти… Голодное рысье брюхо… Горящие рысьи глаза… Овечка дрожала всем телом, но не двигалась с места.
- Тихо, тихо! - шепнул он. - Потерпи еще, Ульрика, еще чуть-чуть. Сейчас мы…
До чего же тяжелый валун! Неужели не справиться?..
Пошел… медленно-медленно… пошел!
Когти перестали скрести.
- Ага, стоишь, слушаешь, - шептал Миккель. - Знаю я тебя! А теперь к скале идешь. Иди, иди!
Еще несколько метров, и валун будет у края. Хоть бы успеть вовремя…
- Ну-ка, Ульрика, подвинься немного, самую малость.
Снова заскребли когти. Только бы не свернула в сторону, не то…
- Встань, Ульрика, - шептал Миккель, подталкивая овечку. - Ну, поднимись же.
Овечка не хотела подниматься.
- Не то она обойдет нас, понимаешь? А если увидит тебя сейчас, то забудется и прыгнет, попробует сразу достать. Вставай!
Ульрика встала на дрожащие ноги и заблеяла. Что-то зашуршало, потом шлепнулось. Ага, прыгнула! И не дотянулась…
"Ну, Миккель, поднатужься…"
Ему нельзя показываться рыси, не то она свернет и обойдет их с тыла, хитрая тварь. Вереск трещал под валуном.
Еще пять сантиметров…
Снова шум: рысь прыгнула второй раз - каких-нибудь полметра не достала. Шлепнулась обратно и на мгновение замерла.
Пора!
Камень полетел с обрыва. Снизу донесся вой и шипение.
Потом глухой рокот - валун катился дальше, в море.
И… тишина.
Миккель зажмурился и притиснул Ульрику к себе.
- Милая, славная Ульрика, - прошептал он, - погляди ты, я боюсь.
Ульрика храбро заблеяла. Миккель встал на колени и поглядел вниз. Рысь распласталась на камнях и не шевелилась.
Когда Миккель греб домой, рысь лежала на носу лодки, рядом с якорем. Глаза ее были закрыты, когти выпущены, кисточки на ушах торчали вверх.
А Ульрика Прекрасношерстая грызла морковку на пригорке.
Глава четвертая
Может лиса задрать овцу?
Но вот случилось так, что один из батраков Синтора, уже осенью, увидел овцу на Островке. А так как Островок принадлежал Синтору, который дрожал за свое добро, то бабушка Тювесон получила распоряжение: убрать с острова скотину!
Чайкам и сорокам разрешалось быть на острове, а бедняцким овечкам нет. Вот он какой был, богатей Синтор!
Пришлось Миккелю забирать Ульрику.
- Будешь жить с нами в каморке, - сказал он, подталкивая ее в лодку. - Да не прыгай так, потопишь нас обоих. Я не знаю стихов от наводнения в лодке.
Овечка улеглась смирно между скамейками, и они отправились домой, к бабушке и Боббе.
Миккель все лето запасал сено и вереск, чтобы Ульрике не голодать зимой. И все-таки он и овечка думали: "Продержать бы Синтора всю зиму на одном вереске - глядишь, смог бы проходить в двери прямо, а не боком, не пришлось бы брюхо подтягивать да дыхание затаивать".
Бабушка прибила рысью шкуру гвоздями над фотографией Петруса Миккельсона. А Миккель сел на скамеечку у плиты и не успел опомниться, как в голове у него слржился стишок. Он отыскал огрызок карандаша, нашел кулек из-под муки и записал на кульке:
Стихи, сочиненные Миккелем Миккельсоном
29 августа 1891 года
Рысь по берегу неслась,
А вверху овца паслась.
Миккель камень приволок,
Приготовился, залег.
Рысь-воровка - прыг!
Но как раз в тот миг
Миккель камень вниз свалил
И воровку задавил.
"Миккель Миккельсон собственноручно", - подписался он большими кривыми буквами.
Вообще-то ему было жаль рысь. Миккель любил животных; к тому же у нее были такие красивые кисточки на ушах и такая мягкая шерсть. Но тут он посмотрел на Ульрику и спросил себя: "Значит, пусть бы лучше сожрала Ульрику, так, что ли?" На всякий случай, он приписал внизу: "Сия рысь убита для самообороны. Што и подтверждает Миккель Миккельсон чесным словом".
Зима тянулась долго. Ульрика спала возле Боббе, Боббе возле Ульрики. Однажды через залив прошли по льду три лисы. Миккель сидел на подоконнике и видел их. Они покружили возле сарая, но там было пусто. Тогда лисы отправились дальше, в курятник Синтора, и загрызли одиннадцать породистых кур.
А вот рысей он больше не видел. И никто во всей округе не видел.
Настала весна, по Бранте Клеву побежала вниз талая вода. На постоялом дворе кричали под застрехой скворчата.
Пробилась травка, и Ульрика Прекрасношерстая запрыгала на воле - худая, как деревяшка, потому что весь последний месяц она ела один вереск да черствые горбушки.
Сперва они привязали ее к колу возле дома. Но Ульрика бегала вокруг кола, пока не намотается вся веревка, и падала от головокружения. Веревка была слишком короткая, а трава чересчур редкая.
- Ее надо в лес пустить, - решила бабушка. - Отвяжи овцу, Миккель. В лесу она хоть несколько травинок, да найдет. А вечером покличем домой.
И овечка побежала в лес. Боббе побежал было с ней, но наверху Бранте Клева повернул назад, лентяй этакий!
Правда, он немного поскулил вслед Ульрике. Миккель попытался сочинить стихи про этот случай, но не мог придумать рифму к словам "Ульрика" и "голодная". Так и бросил.
К тому же вечером овечка вернулась. Бабушка Тювесон взяла ломоть хлеба, вышла за дом и покликала:
- Рика-рика-рика!..
Боббе лаял. Миккель бил в жестянку. Ульрика выскочила из леса и пустилась вприпрыжку вниз по склону. Все трое решили, что она уже стала немного толще.
А вечером седьмого дня овечка не вернулась. Бабушка кликала и Боббе лаял, пока не осипли оба. Миккель всплакнул, потом швырнул жестянку прочь и побежал вместе с Боббе в лес.
Кто хоть раз бывал в Брантеклевском лесу, никогда его не забудет. Там есть сосны почти до луны. Там есть трясина, которая засасывает людей, и бездонное озеро. А лосей и оленей - как трески в море.
В ту пору во всем лесу был только один дом. В нем жил Эмиль-башмачник, первый мастер в округе шить туфли и делать овечьи ошейники. Дом Эмиля стоял возле озера, а в озере обитал водяной.
В те времена люди верили в леших, водяных и прочую нечисть. Когда сбивали масло, то на сметане чертили крест, чтобы масло не прогоркло. А если кого одолевали бородавки, то натирали их салом, а потом прятали сало под камень и читали заговор:
Бородавку забери,
В сундуке ее запри,
Затолкай ее в бутыль,
Затопчи в золу и пыль.
И верили, что помогает.
Местному водяному было шестьсот лет. Так говорили сведущие люди и добавляли, что у него вместо волос водоросли, а нос длиннее весла.
Что правда, а что ложь? Миккель шел вокруг озера и звал Ульрику. В конце концов он вышел к дому. Эмиль сидел на крылечке и приделывал застежки к ошейнику. Рядом лежала новая веревка с крюком на конце. Возле крыльца торчали в земле ржавые ножницы для стрижки овец.
Боббе зарычал.
Эмиль был туг на ухо, и кто хотел с ним говорить, должен был писать на грифельной доске, прибитой к стене гвоздем.
Миккель написал: "Эмиль, не видел беглой овцы? Она не стриженая, моя, Миккеля Миккельсона".
Эмиль скосился на доску, потом покачал головой.
- А лис видал - на той неделе, - сказал он и замахнулся на Боббе ошейником. - Троих сразу! А когда лисы втроем ходят, с овцой сладят. А то, может, в озеро свалилась.
У Миккеля по спине пробежала дрожь - ведь озеро-то бездонное. Он хотел поймать Боббе, но тот отскочил в сторону, боялся, что привяжут. Боббе нырнул под крыльцо, заскулил, потом вдруг метнулся к хлеву под скалой. Дверь в хлев была прочно заперта. Тогда Боббе подскочил к Эмилю и сердито щелкнул клыками.
Эмиль заворчал, отбиваясь ошейником:
- Если вы не боитесь водяного и у вас есть канат в пять верст длиной, то привяжите кошку и поищите в озере!.. И вообще - кыш отсюда! Не выношу псиного духа! И овечьего тоже. Брысь, псиное отродье!
Боббе попытался схватить Эмиля за ногу, но башмачник запустил в него горстью земли, и пес с лаем побежал вдогонку за Миккелем.