"Чок", - повторила белка и вдруг молнией кинулась вверх по стволу, а позади Роберта что-то странно запыхтело. Не выпуская из рук лука, он обернулся. Перед ним стояла громадная медведица и, склонив голову на бок, рассматривала его довольно спокойно. Мальчик вздрогнул и попятился к дереву с медвежонком. Тут маленькие глаза медведицы загорелись: враг угрожал её детёнышу. Встав на задние лапы, с глухим рычанием она двинулась вперёд.
- В глаз! - машинально повторил мальчик, плохо сознавая, что делает. - В самый глаз! - И, прицелившись, спустил стрелу.
От рёва, которым медведица ответила на выстрел, Роберту показалось, что он совсем оглох. Отбросив лук, он повернулся и кинулся по тропинке в лес. Он сбежал с холма и поднялся на следующий, когда услышал за собой тяжёлый топот и дикое озлобленное рычание. Роберт был храбрый мальчик, но это было больше; чем он мог вынести. С криком он кинулся бежать ещё быстрее, но рёв и топот слышались всё ближе… Конечно, медведица могла нагнать его в несколько прыжков, но попавшая в глаз и глубоко засевшая в нём маленькая стрела причиняла такую боль, что зверь, прерывая погоню, то и дело садился и с рёвом пытался вытащить её. Однако силы мальчика падали, в глазах темнело, он уже несколько раз опасно споткнулся на бегу. В очередной раз, подсечённый попавшимся под ноги толстым ореховым корнем, он полетел на землю и, ударившись, потерял сознание.
Очнулся Роберт от сильной боли в ноге, которую кто-то держал. Рванулся, застонал и, окончательно придя в себя, открыл глаза. Он лежал на берегу небольшого ручья, на охапке мягкой травы. Одна нога его была обвязана свежими листьями и тонкими полосками гибкой коры. Роберт не мог ею пошевелить, так сильно она болела. Около него на коленях стоял молодой мужчина в странной самодельной одежде из оленьей шкуры. Он осторожно заканчивал перевязку больной ноги. Роберт приподнялся, осмотрелся и сильно вздрогнул: медведица лежала шагах в десяти, вытянув вперёд страшные лапы, как будто ещё и после смерти ловила его. В левом боку её торчала длинная охотничья стрела с оперённым концом.
- Не встанет, не бойся, - усмехнулся незнакомец и похлопал Роберта по плечу. - Я тут стоял, как раз и лук был у меня в руках. Ты упал, а она на тебя навалилась… Глаз ей кто-то ещё стрелой проткнул - как пьяная бежала…
- Это я стрелой, - сказал Роберт и вдруг, охватив руками его шею, залился отчаянными слезами. Тот не утешал мальчика, только ещё раз грубовато-ласково похлопал по спине.
Между тем на зелёной лужайке поднялось смятение: госпожа Элеонора, бледная, как её белое платье, стояла под дубом, где сын её набрёл на медведя, прижимая руку к груди, и растерянно смотрела, как муж рассылает во все стороны на поиски новых и новых слуг. Старый барон Локслей, проснувшись от шума, не сразу понял, в чём дело, но вслушался и махнул рукой:
- Глупости, - сказал он решительно. - В нём кровь Фицусов и Локслеев, мальчик везде сумеет выпутаться из беды. Бросьте вы эту бабью суматоху и ты, дочка, успокойся. - Но тревожный взгляд его противоречил весёлому тону и, отойдя подальше от дочери, он потянул зятя за рукав. - Посылай больше людей, Уильям, - сказал тихо. - И скорее! Мальчику не годится бродить одному в здешних лесах. Говорят… - Он вдруг замолчал, точно подавился, устремив растерянный взгляд на заросли орешника. Из-за кустов выступил высокий человек в рубашке из оленьей шкуры. На руках его, крепко охватив его шею, лежал Роберт в разорванном красном наряде. Одна нога его была обёрнута листьями и аккуратно обвязана мягкими полосками древесной коры.
- Роберт! - вскричала госпожа Элеонора. В одно мгновение она оказалась около мальчика и схватила его на руки, покрывая поцелуями. Затем подняла глаза, и они наполнились изумлением. - Гуг, - тихо сказала она, - ты жив, Гуг, и ты спас моего сына!
Упав на колени, Гуг поднёс к губам край её платья:
- Я счастлив, хотя и не знал, что это твой сын.
- Схватить негодяя! - раздался за спиной Элеоноры пронзительный голос. - В петлю его! Тут же! На месте!
В страшном волнении Элеонора обернулась, прижимая к себе сына. За ней стоял её брат, молодой барон Локслей. Он слегка покачивался после весёлого завтрака и размахивал для равновесия длинной ореховой веткой.
- Живо! - крикнул он, подойдя ближе. - Это беглый раб. Слышите вы, негодяи!
- Нет! - Элеонора с мальчиком на руках бросилась между слугами и Гугом. - Отец, скажи же, что нельзя его трогать!
Старый Локслей покачал головой:
- Беглый раб - всегда беглый раб, - сказал он. - А если он спас Роберту жизнь - это ему зачтётся. Схватить его!
Но за спиной Элеоноры уже никого не было. Слуги кинулись по тропинке и через некоторое время вернулись назад, запыхавшиеся и растерянные.
- Ему помогает сам чёрт, господин, - сконфуженно говорили они. - Ты ведь помнишь, что и раньше никто не мог сравниться с ним в беге.
- Дурни, - отвечал старый барон и благодушно повернулся к ним спиной. Но сын его в бешенстве набросился на них с палкой:
- Вы нарочно упустили его! - кричал он. - Клянусь дьяволом, вы нарочно сделали это! Дома я расправлюсь с вами, негодяи! - он вопил и задыхался от злобы, удары его сыпались на слуг, которые не смели от них увёртываться, а остальные рыцари окружили их, помирая от смеха и подавая молодому Локслею советы, заставившие Элеонору вспыхнуть от негодования.
- Перестань, Эгберт, - сказала она, сверкая глазами.
- Я тебе запрещаю это.
Эгберт Локслей действительно опустил палку, но не оттого, что послушался сестры - у него попросту не хватило дыхания. Несколько мгновений брат и сестра стояли друг против друга, такие похожие и такие разные. У обоих были правильные черты лица, большие голубые глаза и золотые вьющиеся волосы. Но тонкие губы горбуна были сжаты с неприятным ехидным выражением, при малейшем волнении нервный тик кривил и подёргивал левую щеку, отчего кривился и левый глаз. Роберт приподнялся на руках матери:
- Дядя Эгберт, - сердито крикнул он. - Гуг мой друг. Он убил медведя, он храбрее тебя! Помнишь, как моя собака Арроу загнала тебя на дерево?
Оглушительный хохот приветствовал это выступление. Рыцари и дамы заливались смехом так же искренне, как и минуту назад, когда палка барона Эгберта гуляла по спинам неудачливых его слуг. Сам старый барон Локслей не выдержал и расхохотался:
- Ну и мальчишка, - говорил он, вытирая глаза. - Не сердись, Эгберт, поймать раба всегда успеем. Расскажи лучше, внучок, что с тобой случилось?
- Сейчас я посмотрю его ногу, - подошедший сэр Уильям протянул руку, и Элеонора передала ему мальчика, - а потом, может быть, и отшлёпаю, чтобы не бегал один по лесу.
Но Роберт слабо улыбнулся и доверчиво прислонился к груди отца. Вспыльчивый и часто жестокий барон Фицус всегда был ласков с единственным сыном.
Рана была неопасна, но болезненна: стрела Гуга пронзила сердце медведицы и, умирая, зверь успел лишь зацепить когтями ногу лежащего мальчика, смял и разорвал нежные мускулы. В те времена, полные крови, каждый мужчина был воином и хирургом. Поэтому, развязав ногу Роберта, все восхитились искусством, с которым была сделана перевязка.
- Клянусь святым Дунстаном, я повешу своего домашнего лекаря и поставлю того лесного бродягу на его место! - весело воскликнул старый барон Локслей. И, наклонившись, осторожно приложил свежие листья к вздувшейся воспалённой ножке внука. Старик искренне считал необходимым поймать взбунтовавшегося раба - того требовал установленный порядок, спорить с которым ему не приходило в голову. Но вполне возможно, что хорошенько отодрав его за побег плетями, он исполнил бы только что данную клятву, не питая к наказанному никакого недоброжелательства. Может ли мятежный раб претендовать на свободу? Ну и расхохотался бы старый барон Джон, если бы кто сказал ему такую нелепицу. Этот весёлый человек спокойно принимал за непреложное дух времени, в котором жил, и оттого его поступки являли собой противоречивую смесь жестокости, которую диктовала среда, и доброты, которую диктовала природа его характера. В детях его эти чувства разделялись: доброта и благородство перешли к дочери, жестокость же целиком досталась горбатому сыну, преумножившись в нём низостью и вероломством.
Губы Роберта побледнели во время перевязки, но, крепко держа руку матери, он не издал ни стона. Единственным свидетелем его слёз был Гуг - больше такой роскоши семилетний Локслей не мог себе позволить. Душой мягок, духом твёрд - истинный сын госпожи Элеоноры.
Эгберт Локслей не принимал участия в заботах о племяннике, он отошёл в сторону и с раздражением ломал ветку орешника. Вдруг кто-то положил руку ему на плечо, он раздражённо обернулся: перед ним высокий и тонкий, в чёрной узкой сутане стоял отец Родульф. Для монаха благородного рода не считалось предосудительным принимать участие в охотничьей потехе.
- Слишком много шума, друг Эгберт, - в обычной своей манере вкрадчиво сказал он. - Стоит ли из-за этого ссориться с сестрой? Пошли Пита и Гека с парой охотничьих собак, след горяч и к вечеру они приведут тебе Гуга со скрученными локтями во двор замка.
- Ты всегда хорошо придумаешь, Родульф, - воскликнул горбун, и улыбка скривила его дёргающиеся губы. - Уж я тебе за это отплачу! - И они обменялись выразительными взглядами. Родственники стоили друг друга.