- Я ещё не сказал тебе, госпожа Элеонора, как искренне рад рождению племянника. Отец сделает его настоящим воином, а я присоединю к этому те знания, которых не хватает нашим храбрым рыцарям, научу его чтению и письму.
Говоря это, он протянул руку и ласково погладил край шёлкового одеяльца в колыбельке. Элеонора снова неприметно вздрогнула, и это опять не укрылось от внимания монаха - чёрные глаза его блеснули, но голос зазвучал ещё мягче:
- Он будет рыцарем, Элеонора, ты увидишь, он будет твёрд и решителен - настоящий Гентингдон.
- Я бы хотела, чтобы он был так же добр, - робко возразила молодая женщина, - чтобы он был справедлив, как тот, чьё учение ты проповедуешь, Родульф.
Глаза монаха засветились ядовитой насмешкой, но прежде чем он успел что-либо ответить, госпожа Беатриса, бабушка наследника, порывисто поднялась с места.
- Что я слышу, Элеонора? - гневно воскликнула она. - Ты и сыну хочешь внушить недостойную его высокого звания мягкость и тем запятнать гордый девиз Гентингдонов? "Ни страха в сердце, ни пощады врагу" написано на нашем гербе! Твой сын, можешь не сомневаться, усвоит этот славный девиз прежде, чем научится говорить что-либо иное!
- Ну-ну, - зная вспыльчивый нрав своей тётки, монах вскинул руку. В это время тяжёлая дубовая дверь со стуком распахнулась и показался сам сэр Уильям Фицус, граф Гентингдонский, со светильником в одной руке и чашей вина - в другой. Его плечистая фигура в богатой красной одежде слегка покачивалась, весёлое лицо пылало от возбуждения и выпитого вина.
- Сын и наследник… - произнёс он заплетающимся языком. - Сын и наследник… Покажи мне его, Элеонора!
Но уже не в силах удержать порыв раздражения, госпожа Беатриса, довольно непочтительно оттолкнула священника, шагнула навстречу сыну:
- Да, посмотри на него, Уильям, - жёстко сказала она, - и послушай, как твоя жена собирается сделать из него не гордого графа, а церковного служку, проповедующего кротость и милосердие.
Сэр Уильям остановился. Чаша с вином задрожала в его руке, весёлый хмель, как это часто бывает у сильно пьяных людей, готовился превратиться в бешенство.
- Уильям, - воскликнула молодая женщина, - выслушай меня, Уильям!
- К чёрту! - завопил вдруг владелец замка и с такой силой швырнул золотую чашу об стену, что она упала на пол измятая, а вино обрызгало двух шарахнувшихся в страхе служанок.
- К чёрту! К дьяволу! Мой сын монах?! Задушу собственными руками! Собственными руками!
Он топал ногами и рвал на себе воротник в таком припадке ярости, что даже мать его испугалась и отступила перед делом рук своих. Священник стоял, подавшись вперёд, готовый кинуться между двоюродным братом и его женой. Неизвестно, чем бы кончилась эта сцена, но тут со двора донёсся протяжный звук рога, ещё и ещё раз, властный и нетерпеливый, послышались топот ног и голоса:
- Господин! Где господин? Герольд, посланец самого короля, к господину!
- Герольд короля у ворот замка, господин, - повторил, низко склонившись, слуга, уже несколько мгновений в безмолвном ужасе стоявший на пороге. - Именем короля он требует впустить в замок.
Новый звук рога, ещё более нетерпеливый, отрезвил Фицуса.
- Опустить мост, - отрывисто сказал он. - Зажечь факелы и открыть ворота. Дорога и почёт гонцу короля!
Круто повернувшись, он вышел. Госпожа Беатриса, бросив торжествующий взгляд на невестку, стремительно последовала за сыном, а за ней - одна из служанок.
Потухший светильник валялся на полу, и пятна густого вина на каменных плитах казались пятнами крови.
- Элеонора, - тихо промолвил отец Родульф, нагибаясь к ней, - Элеонора! - На этот раз в его голосе не было ни тени насмешки, но молодая женщина не отозвалась.
Монах придвинулся ближе, хотел было взять её за руку, но взгляд его упал на служанку, неподвижно прижавшуюся в нише окна. Он резко выпрямился и, не оглядываясь, вышел.
Неслышно ступая босыми ногами, служанка подошла и остановилась около колыбельки: слабый писк раздался из-под шёлкового одеяльца. Уильфрида наклонилась и взяла на руки крошечное спелёнутое тельце.
- Госпожа, - тихо окликнула она, - маленького пора кормить. - И осторожно положила ребёнка на подушку около головы матери.
Голодный ребёнок закричал громче. В ту же минуту Элеонора будто очнулась, схватила его на руки и молча прижала к груди, покрывая поцелуями. Уильфрида стояла в ногах кровати. Она тихо плакала.
А в это время отец Родульф, едва не сломав шею, бежал по крутой и тёмной лестнице, перескакивая через несколько ступенек сразу, чтобы дать выход душившему его волнению. Перед дверью в нижний зал он остановился передохнуть и оправить одежду, приняв достойный случая и своего сана вид.
В большом зале было дымно от светильников из говяжьего жира и свечей, все эти коптящие мерцающие огни, множась, отражались на блестящих щитах, мечах и прочих предметах вооружения, которыми были увешаны стены, вперемежку с рогами и звериными головами - трофеями охоты.
Хозяин замка, мрачный, но уже спокойный с виду, сидел в дубовом кресле, крытом кожей с медными головками гвоздей. На высокой спинке кресла был вырезан знаменитый герб графов Гентингдонских: сокол на звёздном небе. В лапах он сжимал ленту, а на ней прихотливыми старинными буквами вилась надпись: "Ни страха в сердце, ни пощады врагу". Вокруг кресла толпились гости, протрезвевшие при звуке рога королевского посланца.
Герольд, высокий, статный, в шлеме с поднятым забралом и длинной кольчуге, вошёл, держа в руке серебряный рог - знак достоинства посла.
- Всемилостивейший государь наш - король английский Генрих Второй, - начал он ясным твёрдым голосом, как хорошо заученный урок, - заблагорассудил учинить войну с безбожными ирландцами - многих гнусных пороков их ради, а также для освобождения пленных англичан, которые у них в беззаконном рабстве томятся. А потому повелевает наш всемилостивейший король всем своим верным подданным собираться и приходить к нему, одетыми и вооружёнными, как то подобает каждому, а так же с должным количеством фригольдеров, одетых и вооружённых, как им подобает.
Граф Гентингдонский внимал послу, опустившись на одно колено и почтительно склонив голову.
- Слушаю и выполняю приказание нашего всемилостивейшего государя! - громко отчеканил он и, обернувшись к слугам, добавил, вставая: - Вина и яств высокому гостю. А ты, Бертрам, распорядись: завтра к полудню мы выступаем.
Оруженосец графа почтительно поклонился и вышел. Но гонец отказался от еды.
- Мне дан строгий наказ, - сказал он, - не останавливаться нигде, пока не оповещу всех рыцарей в окрестностях города Стаффорда. К барону Локслей лежит мой путь и к рыцарю Гью Гисбурну.
- Барон Локслей, отец моей жены, - мой гость, - сказал хозяин, указывая на румяного человека с длинными седыми волосами, падавшими на широкие плечи. - И все прочие рыцари из окрестностей Стаффорда также здесь, слышат тебя и рады выполнить королевский указ. А потому не спорь, благородный посол, отдохни и выпей с нами последнюю чашу, ибо завтра с самого утра все гости разъедутся по домам - готовиться к походу. Но если хочешь ты ехать к безбожному Гью Гисбурну, послушайся совета знающих людей: дорога к нему темна и небезопасна даже для королевского гонца. Завтра утром я дам тебе троих людей на добрых конях и вы отвезёте ему королевский указ.
С ребёнком на руках стояла госпожа Элеонора у узкого окна и смотрела, как многочисленные ряды копейщиков, составленные главным образом из фригольдеров, выстроились на дворе. Сэр Уильям Фицус, сверкая доспехами и бронёй на сильном вороном жеребце объезжал ряды, отдавая последние распоряжения. Элеонора думала о том, что внизу, под стенами замка, стоит толпа жён и детей, отцы и мужья которых сейчас выступят со двора - завоёвывать королю ненужную им самим Ирландию. Только кровь и битвы радуют её мужа, как сокола на фамильном гербе. Но многим из тех, кого он собрал в поход, милы их семьи и их пашни, однако вот они стоят, покорные графу, готовые оставить всё и всех. Справедливо ли это?
- Господи, господи, - прошептала Элеонора и прижала руки к груди. - Откуда у меня эти мысли? Может, я и правда недостойна быть женой и матерью рыцаря? Дай мне поверить, что настоящий рыцарь должен для твоей славы и радости вечно проливать чью-то кровь. И что прочие люди созданы иначе, чем мы, - на мгновение задумалась, договорила тише: - И что ты при этом благ и милостив…
Затуманившимися глазами она увидела, как со скрежетом опустился на цепях большой подъёмный мост, услышала топот коней и мерный шаг копейщиков. Развевающиеся перья на шлеме её мужа мелькнули и исчезли за воротами… Стоявшая за спиной Элеоноры служанка Уильфрида едва успела подхватить ребёнка, но не смогла бы поддержать побледневшую госпожу - сильные руки в чёрной сутане сделали это.
- Положи ребёнка в колыбель, - отрывисто приказал отец Родульф, - и скорей холодной воды - госпожа без памяти.