Выражение лицемерного благочестия не сбежало ещё с его лица, когда за дверями кто-то вдруг крепко ударил святого человека по плечу. Перед ним стоял старший конюх сэра Уильяма, широкоплечий и румяный.
- Пока Уильфрида приготовит тебе место для благочестивых уединённых размышлений, не хочешь ли поразмыслить с нами кой о чём на кухне, досточтенный отче? - проговорил он. - У повара Стефана по такому случаю наверняка найдётся бочонок крепкого эля.
- Духовный долг мой - не отказывать никому, кто ищет моей беседы, - скромно ответил пилигрим, опуская глаза.
- Да уж лучше не надо! - весёлый конюх вторично хлопнул нового приятеля по плечу.
Через минуту на кухне, освещённой ярким пламенем громадного очага, разгорелась беседа, менее благочестивая, но гораздо более оживлённая, чем в замковой столовой. Пилигрим и правда был искусным рассказчиком и много повидал на своём веку. Слушатели его то умилялись, то помирали со смеху, хватаясь за бока. Быстрота, с которой гость опустошал поставленную перед ним кружку эля, приводила конюха в неменьшее восхищение. То и дело заглядывая в неё, он шутовски кричал:
- Опять пустая! Клянусь святым Дунстаном, у неё дырка на дне! - и спешно подливал из ближайшей кружки, чтобы не терять время на путешествие к бочонку.
- Помнится, во время бури у берегов египетских, - лукаво промолвил пилигрим, вновь поднося к губам пенящуюся кружку, - переполнилось наше утлое судёнышко водой, а отчерпывать её было нечем. Три дня пили мы её, смиренные странники, пока не осушили судно, и тем спаслись. Но морская вода растянула наши грешные утробы и с тех пор они вмещают в себе меру, коей было куплено наше спасение.
Громкий хохот благодарных слушателей заставил заколыхаться пламя очага.
- Умру, - покатывался со смеху толстый конюх, - лучше не надо! Ой, Стефан, слыхал ли ты что-нибудь подобное?
- Никогда и нигде, - отвечал ещё более толстый повар, утирая рукавом плачущие от смеха глаза. - да замолчи ты, Христа ради, святой отче, дай передохнуть. Вот кабы ты такое рассказал госпоже Беатрисе…
- Ей расскажешь, - отозвался второй повар. - Она ещё отродясь не улыбалась, кроме как на чью-нибудь беду. Не то, что наша кроткая госпожа, спаси её господи. Да ещё вот, если шепчется иной раз с отцом капелланом…
- А отца капеллана-то сегодня опять за ужином не было, - сказал высокий тощий человек с пальцами, запачканными позолотой.
- Наверно, он вместо ужина молится в своей капелле, - предположил повар. - Мне Уильфрида говорила, он как к вечеру там замкнётся - по двое суток иной раз не выходит.
- А ты видел, Стефан, как он там молится? - странным тоном спросил тощий человек.
- Ты что-то знаешь, Дрек, - воскликнул конюх и, перегнувшись через стол, перелил пенистый эль из своей кружки в его. - Будь другом, расскажи!
Тот проворно покончил с содержимым своей кружки, затем, пользуясь моментом, протянул её за следующей порцией и не спеша начал:
- Я доканчивал тогда резьбу около подножия статуи святого Стефана. Отец капеллан очень меня торопил и был недоволен. Он думал, я совсем окончил, а я вышел только на лестницу взять мешок с инструментами. И закрыл за мной дверь. А я её дёрнул и опять вошёл. И что же вы думаете? - рассказчик удачно продлил паузу, использовав её для общения с кружкой. Когда его длинный нос вынырнул из неё, продолжал: - И что же вы думаете? Не было капеллана в капелле! Пропал, убей меня господи, а там спрятаться-то негде. И так это меня испугало, что я громко крикнул и выскочил за дверь. И не успел я спуститься на три ступеньки, пропади я совсем, кто-то схватил меня за шиворот и встряхнул, да так, что у меня в глазах потемнело. Тут уж я взвыл, наверно в деревне было слышно, смотрю - это отец капеллан. Таким злющим я его в жизни не видел. "Чего, - спрашивает, - ты зашёл опять в капеллу, когда ты работу уже кончил, и зачем кричал?" А сам-то меня тумаками угощает и справа и слева - аж искры из глаз сыплются. Упал я на колени: "Преподобный отец, - отвечаю, - испугался, куда ты из капеллы делся". А он посинел даже: "Убью, - грозит, - если такое повторишь. - там я был, а ты, разиня, меня не видел". - "Правда, - говорю, - отец капеллан, истинная правда, ты там был". А сам трясусь. "Ну помни же", - сказал и отпустил меня. А я иду да опять трясусь. Не иначе, думаю, как… - тут рассказчик понизил голос, пугливо оглянулся и закончил полушёпотом: - Не иначе, думаю, как тут… нечистая сила.
Глаза слушателей округлились и наполнились неподдельным ужасом: нечистая сила для них была такой же реальной, как пожар, град или чума, но ещё и непонятной и потому более страшной.
В общем смятении никто не заметил, как Гунт приблизился к Дреку и, наклонившись к самому его уху, спросил почти шёпотом:
- Скажи, Дрек, а ты не догадался, когда искал капеллана, заглянуть за статую святого Стефана? - Никто этого не слышал, кроме пилигрима: опершись грудью на стол и переводя внимательные быстрые глаза с одного собеседника на другого, он старался не упустить ничего, что могло быть полезным для его страшного дела.
Глава X
Замок пробуждался рано. Уже закончился завтрак, когда солнце едва поднялось над вершиной соседней горы. Отдохнувший и накормленный, пилигрим почтительно преклонил колена перед госпожой Элеонорой:
- Благодарю тебя, благородная графиня, за приют и за пищу, - сказал он. - Разреши теперь скромному страннику удалиться до вечера: по обету, данному мной во славу богородицы, должен я ежедневно несколько часов проводить в уединённом месте в благочестивых размышлениях, стоя под палящим солнцем или под дождём и ветром, а затем бичевать себя по обнажённому телу толстой верёвкой с узлами.
Чем более необычным и мучительным был обет, тем с большим уважением в то время относились к нему. Считалось, что милосердному богу приятно и угодно всякое истязание, которое человек причиняет себе во славу его. Поэтому кроткая Элеонора не удивилась, даже была растрогана.
- Человеческая плоть слаба, - добавил пилигрим, - а бичую я себя столь сильно, что кровь брызжет и я не могу сдержать невольные стоны, да простит мне их благость божия. А по сему я и уединюсь под сень деревьев, вдали от жилища, чтобы недостойная моя слабость не обеспокоила высокородную госпожу.
- Этого не бойся, добрый пилигрим, - ласково сказала графиня, - и возвращайся к вечеру. Если у тебя на то хватит сил после твоих благочестивых упражнений, ты вновь развлечёшь нас рассказами.
Во дворе, пока привратник открывал калитку, к воротам подошёл весёлый конюх:
- Будь здоров, отче, - приветствовал он пилигрима. - Хотели бы мы посмотреть на твои труды во славу божию - нельзя ли нам сопутствовать тебе?
Но благочестивый странник смиренно покачал головой: по обету, объяснил, истязать себя обязательно наедине. Нарушение грозит страшными карами ослушнику. И люди, которым не страшны были свист стрел в битве и рёв дикого кабана на охоте, отступили при одном упоминании о божественном гневе. Привратник почтительно отпер калитку и целая толпа собравшихся позади конюха слуг молча пропустила одетого в пыльную и рваную одежду лицемера. Такова была сила суеверия.
Только конюх покачал головой и подмигнул Гунту:
- Что-то не нравится мне этот приятель, - тихо сказал он. - Святость его сильно припахивает плутовством. Не хочет счищать пыли с одежды, говорит, она в бурю запылилась при переходе через пустыню к гробу господню. А уж зуб святого Христофора, - он вдруг прыснул от смеха и, осторожно оглянувшись, нагнулся к самому уху приятеля, - уж не конюху такой зуб показывать. За конюшней валяется старый лошадиный череп, много из него можно извлечь подобных святынь…
- Озорники! - сердито проворчал старый привратник, запирая калитку.
Покинув замок, пилигрим медленно и важно прошёл путь до самого леса и последний раз оглянулся: не следит ли кто за ним? Затем он поспешно скинул свой длинный рваный плащ, спрятал его под куст и кинулся бежать, сколько позволяли старые ноги. Господин ждал его и было опасно заставлять его ожидать дольше.
Сэр Гью больше не рычал и не метался. Он сидел в своей комнате на дубовом кресле с высокой спинкой, обитом когда-то великолепным, а теперь потёртым красным бархатом с золотыми гвоздиками. Перед ним на большом дубовом столе со скрещёнными ножками лежала целая груда длинных, искусно оперённых стрел и стоял глиняный горшок с густой дымящейся жидкостью красно-бурого цвета. Осторожно обмакнув стрелу в жидкость, сэр Гью помахивал ею в воздухе, медленно вращая, пока жидкость не застывала на острие равномерным матовым слоем.
Появившийся в дверях Бруно невольно вздрогнул: немногие решались на такое средство. К тому же считалось, что сильный яд нельзя приготовить без помощи нечистой силы - может, не зря болтают о таинственной связи сэра Гью с "князем тьмы"?