Круглая Мукка-Вукка была размером с тарелку. Спину ее покрывал костяной серо-коричневый панцирь с узорами-завитушками. Снизу панциря не было, на выпуклом животе – плотная кожа со складками и бородавками. Мукка-Вукка любила, когда ей почесывают эту кожу – ногтем, щепкой, твердой тыквенной корочкой.
Авка положил черепаху панцирем себе на колени, поскреб ей пузо мизинцем. Та довольно зашевелила толстыми лапами. Авка вынул из кармана ласточку, поцарапал бородавчатое брюхо стеклянным крылышком. Мукка-Вукка заулыбалась двумя маленькими ртами.
– Эх ты, чудо-юдо... – вздохнул Авка. Вечернее солнце покрыло траву оранжевым налетом, зажгло в желтой ласточке пушистую искру. Авкина печаль стала не такой колючей, как раньше.
– Хорошая ты, – сказал он Мукке-Вукке с новым вздохом. – Все у меня хорошие. И мама, и папа, и Бума (хотя и вредный иногда, не дает поносить свою портупею). И Матильда, и кошка Заноза... И зачем мне еще какая-то заморская Звенка? Ведь правда же?
Мукка-Вукка не отвечала (это и понятно). Однако она четырьмя глазками-бусинами смотрела как-то уклончиво, мимо Авки. Мол, хитришь ты, братец, сам себя хочешь обмануть.
Авка вздохнул пуще прежнего, отправил Мукку-Вукку в лопухи, спрятал стеклянную птичку в карман и стал сидеть на крыльце просто так. И сидел до той поры, когда пришли отец и брат и мама позвала всех пить чай.
За чаем Авка повеселел. Потому что в честь школьных успехов младшего сына мама испекла сладкий пирог. Причем не с надоевшим тыквенным повидлом, а с настоящей ранней клубникой из императорских парников (конечно, дорогая она, однако ради такого дела можно и потратиться).
Папа хвалил сына и говорил, что, когда он, Пилипп Головка, уйдет на пенсию, Авка вполне может занять его место в счетоводной конторе. Брат Бума подарил Авке старые курсантские эполеты. Авка тут же нарисовал на них генеральские звезды и целый час чувствовал себя командиром Императорской гвардии.
Но когда легли спать, печаль и тревога опять взяли Авку в плен.
"И чего привязалась? Ведь некрасивая же!.. А может быть, она все же когда-нибудь прилетит?"
Мальчишечья деревянная кровать была старая (на ней еще дедушка спал в свои школьные годы). Она скрипела под Авкой, как рассохшаяся телега на ухабах. Утомленный дежурством Бума сказал из-за дощатой стенки:
– Чего ты вертишься, как голый червяк в крапиве? Влюбился, что ли?
Это он просто так, с досады высказался, но Авка обмер и стыдливо притих. И с перепугу заснул. И ему приснилась громадная двухголовая черепаха (кажется, прабабушка Мукки-Вукки), на которой он с Гуськой катался вдоль границы Диких областей. Кругом росли мохнатые пальмы, бамбук и банановые деревья (но без бананов). И Авка думал, что за этой границей, может быть, не Дикие области, а республика Никалукия. И вдруг из зарослей выбежит Звенка?
Но Звенки не было, только в знойном воздухе стрекотали прозрачными крыльями искристые желтые птички. Разве разберешь, какая из них т а с а м а я? А Гуська надоедливо ныл: почему на банановых деревьях нет ни одного плода?
– Да перестань ты канючить, обжора! – в сердцах сказал ему Авка.
Гуська примолк. Широко раскрыл жалобные глаза со слезинками. Авку сразу кольнула совесть. Сам-то он совсем недавно лопал пирог с клубникой, а Гуська сладкого не видит неделями. Можно было бы догадаться, пригласить Гусенка на чай. Конечно, он не равноправный друг, а так, хлястик, но все же...
"Ладно, проснусь и утром угощу, пирог еще остался", – решил Авка. Тут Гуська, черепаха и южная природа растворились в сумерках, и дальше Авка не видел никаких снов.
Дело пахнет керосином
Спал Авка допоздна – так его умотали события вчерашнего дня. И его не будили – пусть ребенок выспится в первое утро каникул. Мама сама проводила Матильду к пастухам, папа отправился считать тыквенные семена, Бума в своей желто-розовой форме с аксельбантами опять ушел на практику. Только Заноза грелась под солнышком на подоконнике, да шуршала под кроватью Мукка-Вукка.
Авка помнил про Звенку. Но помнил и то, что, когда спал, обещал себе угостить Гуську пирогом. Конечно, Гусенок давно встал, он ранняя пташка. Надо выйти на крыльцо да кликнуть его с соседнего двора.
Но звать Гуську не пришлось. Он поджидал Авку на заборе и сразу прыгнул навстречу.
– Гусь, хочешь пирога с клубникой?
– Не-а...
И Авка увидел, что лицо у Гуськи похудевшее, совсем треугольное, а глаза горестные – такие, как в недавнем сне.
– Что с тобой? Опять с какой-то собакой не поладил?
Гуська сообщил голосом, сипловатым от слезинок:
– За мной дядька Вува приходил, сторож...
– Зачем?
– Хотел меня и маму к вашему Укропу отвести...
– Да зачем?! – ничего не понял Авка. Но встревожился.
– Потому что ваш Укроп нынче вместо школьного директора. Директор болеет, а он – заместитель...
– Да зачем ты Укропу-то?! И твоя мама...
– Потому что Банка наябедничал, что я покупал керосин...
– Какая банка?
– Ну, Квазимр Банка, хозяин керосиновой лавки! Он не поверил, что я керосин для хозяйства купил. Сперва-то продал, а потом, видать напугался. Вдруг я какой-нибудь пожар натворю! И пошел сперва вечером спрашивать у мамы, а ее дома нету. Тогда он пошел в школу и наябедничал там. А заместитель Укроп сегодня с утра пораньше послал к нам Вуву...
– Ну и что? – с нехорошим предчувствием сказал Авка.
– А мамы опять нету, раным-рано ушла на рынок. Вува взял меня за руку и повел к Укропу одного... А тот: "Говори, зачем керосин? Для какого хулиганского дела?.."
– А ты?
– А я что... Я говорю: "Мама велела"... А он: "Как только она вернется с рынка, приведешь ее ко мне. Будем разбираться, зачем посылает малолетнего школьника за огнеопасным товаром. Если ты не наврал, она будет платить штраф. А если наврал... – говорит, – пора тебе познакомиться с госпожой баронессой"...
– И что теперь? – глупо спросил Авка. В душе его вырастала тихая паника.
– Я не знаю что... Мама придет, и тогда не знаю что... Я не боюсь, что попадет. То есть боюсь, но маленько. Но я не понимаю, что говорить про керосин-то... – Гуська совсем уже сырыми глазами глянул на Авку, которого он (это понятно сразу!) не выдаст никогда в жизни. Пускай его, Гуську, хоть на каторгу отправляют!
Вот она жизнь человеческая! Казалось бы, каникулы – гуляй и радуйся! – а тут с первого дня такой подарочек!
– Ничего тебе не надо знать, Гуська, – обреченно выдохнул Авка. – Иди домой, сиди там тихонько и не бойся...
Он сунул ноги в растоптанные башмаки, которые валялись на крыльце. В школу босиком – неприлично. И шагнул сразу с трех ступенек. Бывают случаи, когда нет у человека выбора. Хоть лопайся от страха, а надо идти. Потому что иначе будешь такой бзяка с отпадом, что лучше не жить на свете... Да и не в этом дело даже. Просто... не отдавать же несчастного Гусенка на съедение бессердечному Укропу и не менее бессердечной судьбе.
В школьных сводчатых коридорах было пусто и гулко. Никто не попался навстречу, даже сторож Вува. И Авка пошел прямо к директорскому кабинету. Он сообразил, что Укроп должен сейчас находиться там.
Авкины башмаки стучали по плитам уверенно, однако внутри у него сидело что-то похожее на замороженную тыкву средних размеров. Авка понимал, что останавливаться нельзя. Замрешь на секунду, и страх тут же лишит тебя последних сил.
Он крепко постучал в дверь с резными узорами в виде молодой тыквенной ботвы.
– Войдите, – сказал из-за двери знакомый укропий голос.
Авка потянул дверь и встал на пороге. Нагнул в школьном поклоне голову.
– Здравствуйте, господин Укроп.
– Следует говорить "господин классный наставник", хотя ты уже и не в моем классе, Август Головка.
– Извините. Я подумал, что вы теперь не просто наставник, а еще и заместитель директора, вот и...
Господин Укроп, тощий, в мундире со стоячим воротником, сел за столом прямее.
– Ты прав. Но тем более тебе следовало понимать, что нельзя появляться передо мной таким встрепанным и помятым. Судя по всему, ты сегодня не умывался и не причесывался.
– Я умывался и причесывался, господин заместитель директора, – безоглядно соврал Авка. – Но я очень спешил, поэтому опять растрепался...
– Что же послужило причиной твоей поспешности, Август Головка?
– Потому что Гуська не виноват!
– Что за Гуська? Излагай обстоятельства правильно составленными фразами.
– Ага... То есть я излагаю... Второклассник Густав Дых, которого вы сюда вызывали... из-за керосина... Он ни при чем, это все я...
Господин Укроп был достаточно опытный школьный работник, он сразу ухватил суть дела.
– Хочешь сказать, что это именно ты спровоцировал его поход за керосином?
– Я не спро... не ци... ну, просто очень надо было, я ему и велел...
– Почему же он не сообщил мне об этом чистосердечно?
– Ну, господин Ук... заместитель директора! Он же не мог наябедничать! Это же гугнига!
Укроп сморщился:
– Август Головка! Здесь не место для уличных словечек... Я понимаю, что этот несознательный второклассник Дых твой "хлястик". Так это у вас, кажется, называется? И твое стремление взять на себя ответственность за его необдуманный поступок достойно некоторой похвалы. Но объясни в этом случае, зачем керосин т е б е?
Это объяснить было труднее всего. Звенкин "портрет" как бы снова всплыл перед Авкой. "Не выдавай меня..." Глупая! Да если бы он и рассказал правду, разве Укроп поверил бы? "Твое упрямство и сочинительство, Август Головка, заслуживает дополнительного взыскания..."