- А я на электричку, - сообщил Вася. - Не буду обременять.
- Что-о? Я уступаю тебе свое ложе. Таким, брат, макаром! - Александр Степанович размашисто указал на топчан, прижавшийся к стене незастекленной террасы.
- Что вы? Что вы?! - Вася в суеверном страхе воздел руки к потолку. - Дома не предполагают такой возможности.
- Но ведь жена у тебя тишайшая!
Васина шея изобразила вопросительный знак.
- Или это тот самый тихий омут, в котором, как известно…
Взгляд Юлии Александровны пресек очередной всплеск малининской откровенности.
Вася же, загадочно разведя руками, дал понять, что официально согласиться с Александром Степановичем он не может, но и возразить ему нечего.
Укладывая Катю в постель, Юлия Александровна не преминула прокомментировать этот диалог.
- Сладкозвучный тенор! - сказала она. - Слова-то какие: "Не буду обременять…", "Не предполагают возможности…"
Она не знала, что Вася недавно, всего часа два назад, спас дедушку. А Катя не могла рассказать. И от этого долго и нервно переворачивалась с боку на спину и на другой бок.
Катя вспомнила тот день и тот вечер во всех их разнообразных подробностях, когда увидела дедушкин портрет над столом у Васи.
Вторжение ее было неожиданным… И Вася мог бы вести себя, как женщина, которую в утренний час застали врасплох - неприбранной и не в том наряде, в каком ей бы хотелось предстать. Но Вася уверенно регулировал движение событий и никаких метаний не допускал. Все шло по порядку. Пока на кухне готовился ужин, Соня сыграла "Вечернюю серенаду" Шуберта и еще что-то классическое, но незнакомое Кате.
Затем Анастасия Петровна пригласила к столу. Катя не без радости сосредоточилась на том, что жена у Васи была покорной, но блеклой женщиной. И на том, что Соня играла по-ученически жестко: пальцы ее сгибались под прямым углом, а не эластично плыли по клавишам.
Соня была похожа на Васю. Кате тоже достались мужские черты: она, минуя маму, с годами все больше походила на дедушку. Правда, говорили, что она унаследовала и дедушкино обаяние, которое было не мужским и не женским, а, по словам Васи, всепокоряющим. Катя, наверно, и в самом деле переняла это дедушкино достоинство, ибо своих одноклассников она покорила. В напряженных ситуациях учителя даже обращались к ней за помощью - и она расслабляла напряжение, за что ей пытались присваивать звание то "вожака", то "предводительницы".
- Она будущий педагог! - безапелляционно определил Александр Степанович, ибо предпочитал это звание всем остальным.
Васин отец Григорий Кузьмич, заметив, что Катя то и дело поглядывает на фотографию дедушки, нашел нужным все-таки достать молоток и укрепить гвоздь, на котором держалась рама. Заодно он все же попытался подлечить и ножку стола. Ужин от этого на время прервался.
- Вася Григорьевич рассказывал мне, что вы почти что Кулибин, - сфантазировала Катя во имя покоя и мира.
Кульков согласно кивнул.
Отметив про себя, что Григорий Кузьмич был единственным нарушителем безупречно соблюдавшихся правил домашнего движения, Катя оценила и то, что Вася нарушителя штрафу не подвергал. Эту терпимость к действиям Григория Кузьмича, в которых участвовал и молоток, Катя сочла результатом Васиной тактичности, его преклонения перед старостью со всеми ее безобидными чудачествами.
Произведя глубокую разведку, выяснив обстановку в Васином доме, Катя стала прощаться.
- А Сонина статья? - неуверенно напомнил Вася уже в прихожей.
- Ах, да!
Катя совсем забыла… Ссылаться на склероз было преждевременно, и она сослалась на "Вечернюю серенаду" Шуберта: фортепианное творчество Сони отвлекло-де от творчества литературного. Ее фантазия мгновенно подсовывала нужные аргументы.
Соня залилась клюквенным морсом той же кондиции, каким заливался Вася. И сомневающейся походкой отправилась за статьей. Пока она отсутствовала, Анастасия Петровна, взглядом испросив Васиного разрешения, пригласила Катю "как-нибудь заходить".
- С Александром Степановичем заходите. И с мамой. Она все такая же… очаровательная?
Вопрос прозвучал тихо и грустно: члены Васиного семейства внешним очарованием похвастаться не могли. "Так вот, где-нибудь на Севере, в непогоду, - подумала Катя, - произносят: "А на юге сейчас тепло!""
Соня, вобрав длинную, как у отца, шею в плечи, принесла тетрадь выгоревшего бледно-зеленого цвета.
"Как дружили в "Могучей кучке"", - пробежала глазами Катя.
- Мы это напечатаем, - сказала она. Будто школьный журнал издавался печатным способом.
3
- Пришла беда - отворяй ворота! - пробормотал самому себе Александр Степанович, входя в калитку, поскольку "отворить ворота" он бы не смог, если б даже и захотел: их в дачном заборе не было.
Юлия Александровна задержалась на работе. И он пригласил Катю в наизусть заученную ими прогулку, о которой говорил.
- Это не путешествие по местам моей боевой славы, но, я бы сказал, путешествие по местам Васиной верности.
В рецензиях на малининские научные труды неизменно подчеркивалось, что они посвящены нравственной теме и проникают в нее глубоко.
- Я не водолаз, чтобы глубоко проникать! - сердился Александр Степанович. - Если проникаю по-своему, уже предостаточно.
Но главным образом его раздражала первая часть похвалы. Он был уверен, что никакой "темы нравственности" не существует, ибо нравственность всеобъемлюща.
- Неужели можно вообразить, что тот, кто безнравственно ведет себя под крышей родного дома, по отношению, допустим, к матери, будет высоконравственным в заводском цехе, на сельском поле или на поле боя?
Каждого педагога Александр Степанович считал проповедником. Но лишь в том случае, если сам он жил и поступал согласно своим воспитательным проповедям.
Вася Кульков, по убеждению Александра Степановича, жил и поступал именно так. Катя страстно разделяла это убеждение дедушки.
- Воспевать верность, неразрывность дружеских уз - почтеннейшее занятие. Но подкрепить эти воспевания собственными поступками - еще более почтенное и более трудное! - в очередной раз сказал Александр Степанович внучке, когда они через сосняк брели тем самым памятным путем на поляну, окруженную березами, искусно сочетавшими гигантский рост с женственностью и изяществом.
"Прошло шесть лет, а все то же самое, - подумала Катя. - Там, где иглы, я слышу, как дедушка дышит, а там, где листья, он дышит нормально".
Катя знала, сколь ценит дедушка давние спасательные действия Васи, и могла бы блаженно поддакивать, если бы не ощущала все, что он говорил, предисловием к чему-то тревожному. Хваля Васю, дедушка мысленно его кому-то противопоставлял.
- Что-нибудь случилось? - спросила она.
Александр Степанович считал, что юную душу не следует убаюкивать: "К встречам с хорошими людьми наших питомцев готовить не надо (здесь само собой все будет в порядке!), а вот к встречам с плохими - необходимо!"
Обманывать детей Александр Степанович не умел. И поэтому сказал внучке:
- Написали, что мама не может работать в институте, где я проректор.
- Кто написал?
- Если бы знать… Наше с мамой педагогическое содружество обозвали семейственностью. И Васю еще приплели: одна, дескать, компания.
- В чем же вас… обвиняют?
- В семейственности, - повторил дедушка.
Катя слегка успокоилась. Ей казалось: ничто, происходящее от слова "семья", не может служить обвинением.
Александр Степанович беседовал с внучкой обо всем, что ему не давало покоя. И теоретически обосновывал это.
- Тысячу раз прав Макаренко! - восклицал он на научных советах и конференциях. - Особенность разговора с детьми - в литературе ли, в реальной ли жизни - состоит не в том, о чем говорится, а в том, как говорится. То есть, по мысли Антона Семеновича, ребенок способен понять все, абсолютно все. Но чтобы он разобрался в сложных проблемах бытия нашего, форма разговора - это самое как! - должна быть особой. Кто владеет такой формой, тот и есть воспитатель!
- Только не превращай Катю в подопытного кролика, - предупреждала Юлия Александровна. - Не экспериментируй на родном человеке. Не испытывай на ней свои педагогические теории.
- Наоборот, я сам выгляжу кроликом, - отвечал Александр Степанович. - Она через меня познает сложности и несуразности взрослого духовного организма.
"Ребенка мало любить - его надо уважать" - это было одним из основных педагогических убеждений Александра Степановича. Катю он уважал до такой степени, что, общаясь с нею в тот вечер, изменил своему другому воспитательному кредо: не облекал беседу с внучкой-шестиклассницей в особую форму, учитывавшую ее возраст. К тому же он был уверен, что, не отбирая у юных ни одной привилегии детства, надо научить их страдать, склоняться горестно над чужими ранами, ибо хныкать по поводу собственных царапин они научатся сами.
Исходя из всего этого, Александр Степанович и сообщил о письме, обвинявшем его, Юлию Александровну и Васю Кулькова в "семейственности".
- Я бы мог доказать, что многим людям, ставшим гордостью человечества, родственные узы, объединяя, умножая силы, помогали служить делам благороднейшим.
- И докажи! - посоветовала Катя.
- Ну да… Попробуй назвать бессмертные имена! Сразу услышишь в ответ: "Причисляете себя к этому рангу?" Но ведь кто-то - не помню уж кто сказал: "Хочешь понять обыкновенное - примерь на великое!"