Всего за 59 руб. Купить полную версию
– Как же одна? А вы? Я где-то слышала, что одинокая женщина – не обязательно одинокий человек. В данном случае формула верна. Хотя я не признаю формул и аксиом, применяемых к жизни.
Отец говорил что-то похожее.
– Мне хочется, чтобы ты доказал не своему близнецу, – продолжала Мария Кондратьевна, – а себе – самому себе! – что можешь победить. Нельзя всю жизнь петь вторым голосом.
– А если у меня не получится… первым?
– Что поделаешь! Но ты постарайся. И заодно уж…
– Я понимаю.
– Постарайся, пожалуйста… друг мой, – добавила Мария Кондратьевна, как бы подражая отцу.
Она снова ничего не сказала о "начальнике школы", от которого я должен был ее защитить.
– Итак, у тебя нет вопросов, связанных с физикой?
– Своих детей… у вас не было?
– Не было.
Она и это произнесла бодрым голосом, потому что на другой не имела права. Я представлял себе, что, вернувшись из школы домой, Мария Кондратьевна сразу ложится в постель. И отдыхает, набирается сил, чтобы на следующее утро вновь опровергать свой возраст походкой, голосом, перекличкой без помощи классного журнала.
– Кое-что я подскажу тебе, – предложила она. – Я знаю, какого типа задачки там могут быть. – Она подмигнула как сообщница. – Надо выработать автоматизм. И убеждай себя в том, что занять первое место необходимо! В спорте это помогает.
– Я слышал.
– Хотя напряжение воли и мышц не то же самое, что напряжение ума. По Лермонтову, истину можно установить, "как посмотришь с холодным вниманьем вокруг…". С холодным вниманьем! Запомни: это и к физике прило-жимо. Хотя не следует "поверять алгеброй гармонию", а гармонию алгеброй. Конечно, любое дело, как пишут, должно быть творчеством, но все же спорт – это спорт, алгебра – это алгебра, а гармония – это искусство. Я много говорю?
– Нет, Мария Кондратьевна.
– Приду домой – помолчу.
Я воображал, как "начальнику школы" доложат:
– А Мария-то Кондратьевна воспитала ученика, который прославил наш коллектив!
"Начальник" вытаращитг глаза.
"После этого наша классная руководительница некоторое время сможет не преодолевать себя", – мечтал я. Цель была! Оставалось достичь ее.
Я вырабатывал автоматизм… Владик же выполнял свою роль "ограничителя скорости".
– Что это на тебя нашло… все-таки?
– Надо будет поступать в университет. Ты сам сказал.
– Не-ет!.. Хитри-ишь! Тут что-то другое. – Внезапно моего близнеца осенило: – Хочешь использовать ее любовь к точным наукам?
– Кого ты имеешь в виду?
– Мы с тобой имеем в виду одно и то же. Или, скажу прямее, одну и ту же.
– А разве ты ее… тоже имеешь в виду? – неискренне удивился я.
Так как напряжения мышц физическая олимпиада не требовала, я в субботу удрал с урока физкультуры. Вернулся домой и опять погрузился в "типы", вопросительные знаки и цифры.
– Со мной ты можешь быть откровенен? – не то спросил, не то попросил отец.
– Я готовлюсь к олимпиаде… начинающих физиков.
– Тебя выдвинули? Кто?
– Мария Кондратьевна.
– Именно тебя?
– Но Владик об этом не знает.
Отец от волнения или от гордости закурил.
– Мария Кондратьевна надеется на меня.
– На тебя-то можно надеяться!
Мама старалась не хвалить нас с Владиком поодиночке. Упомянув одного, она тут же называла другого: наше равноправие должно было укрепляться и таким образом. Отец же не подчинялся этой системе.
– Мы – за равенство людей, – сказал он в тот день. – Но не может быть равенства талантов, способностей. Разве можно дарование и отсутствие оного причесать под одну гребенку? – Он вытащил вторую сигарету. – Этого я не допущу… Значит, Мария Кондратьевна считает, что ты в масштабах вашей школы… как бы это сказать, Курчатов? У меня есть совет. Предложение!
– По поводу олимпиады?
– Обратись к Савве Георгиевичу. Он подскажет тебе самые простые решения. То есть требующие таланта! Не только в искусстве, но и в науке простота предпочтительней сложности. И к ней гораздо труднее пробиться. На это способны только избранники!
– Савва Георгиевич, например? Он избранник?
– Не подлежит никакому сомнению.
– Вообще бы я не пошел.
– Почему?
– Неудобно. Но ради Марии Кондратьевны…
– Почаще употребляй слово "ради". А после него почаще ставь не свое имя, а какое-нибудь другое. Сострадать себе все умеют, а вот… Если я, конечно, не заблуждаюсь. – Он употреблял эту фразу, когда был уверен, что не заблуждается. – Значит, из вас двоих выбрали тебя?
– Почему из двоих? У нас в десятых классах около ста человек!
В воскресенье, дождавшись, когда мама и отец уехали к друзьям за город, а Владик вытащил из ящика письменного стола свои коробки и принялся что-то подсчитывать, я пошел на четвертый этаж.
Мама ничего не знала о предстоящей олимпиаде. Иначе знал бы и Владик: у братьев, по ее мнению, не могло быть друг от друга секретов.
Савва Георгиевич встретил меня в майке и зеленых спортивных брюках. Я изумленно застрял в дверях.
– Проходи, пожалуйста, – сказал Чернобаев. – Никогда не занимался гимнастикой. А сейчас заставляют, представь себе.
Кто именно заставляет, он не сказал. На его географическом лбу в тот момент рек и меридианов было немного: видимо, во время гимнастики он "отключался".
– Не обращайте на меня внимания, – промямлил я.
– Еще несколько упражнений… Мне сказали, что следует выполнять весь комплекс – от начала и до конца.
Он стал завершать свой комплекс со старательностью неумелого новичка.
Я уловил что-то очень знакомое. Пригляделся… Это были упражнения, которым научила нас с Владиком мама.
Они следовали одно за другим в том же порядке, к которому за многие годы привыкли мы с братом.
Гимнастикой Савва Георгиевич занимался на кухне. Пока он со страдальческим видом отбывал эту повинность, я огляделся. И мне почудилось, что я спустился на три этажа вниз: кухня напоминала нашу в такой же степени, как одно произведение художника, имеющего свой почерк, напоминает его другое произведение.
Стол и подоконники были застелены такими же, как наши, светло-зелеными клеенками. Значит, и кое-какие вещи мама приобретала в расчете на две квартиры… Зеленая керамическая посуда на полках тоже напоминала нашу. Мама говорила, что зеленый цвет расковывает "цепи", в которые закована нервная система городских жителей. Природа добивалась той же благородной цели с помощью полей и лесов. Про Ирину мама как-то сказала: "У нее зеленые глаза. Хорошо!"
Квартира у члена-корреспондента была огромная. Я до той поры не видел таких квартир. Она была и очень ухоженная… В столовой и в комнате, которую Савва Георгиевич назвал гостиной, висели зеленые шторы.
– Вы любите зеленый цвет? – спросил я.
– А где ты увидел? – Савва Георгиевич удивленно пошарил глазами по сторонам.
Стало быть, это не он стремился к успокоению своей нервной системы.
На полках, перед книгами, выстроившимися в тесные ряды, стояли маленькие вазочки с зеленью. Так было и в нашей квартире.
Я знал, что мама помогает Савве Георгиевичу по хозяйству. "Прекрасно, что ты это делаешь, – говорил отец. – Благородно!"
"Вообще, если бы я был женщиной… Я бы влюбился в него", – с детства слышали мы с Владиком. Быть может, мама прислушалась к совету отца? В кабинете Саввы Георгиевича я увидел много графиков, диаграмм и портретов его жены: можно было проследить, как она росла, менялась, старела. Здесь же, на тахте, член-корреспондент, вероятно, и спал. Напротив его изголовья я увидел в небольшой овальной рамке… мамину фотографию. Она была ближе всего к Савве Георгиевичу, когда он оставался один. Когда отдыхал или спал.
– Считалась квартирой семьи, – сказал Савва Георгивич, со вздохом запуская пятерню в свою мятежную ше-велюру, – а стала квартирой вдовца… Чем могу быть полезен?
Мне вдруг расхотелось, чтобы он был чем-то полезен.
– Ничего не надо, – ответил я. – Просто мама просиа узнать, не нужно ли вам помочь… Они с отцом уехали город. Вдвоем!
– Она заходила сегодня утром. Я умолял ее подышать свежим воздухом.
"Какое ему дело до воздуха, которым дышит моя мама?" – подумал я.
– Это Валентина… Петровна, – сообщил Савва Георгиевич, словно я мог не узнать.
После имени он запнулся… Потому что отчество произнес для меня. Фотография перед его изголовьем, должно быть, появилась недавно. Иначе бы отец, который хоть и не часто, но поднимался на четвертый этаж, увидел ее, прочем, увидев, он мог подумать, что член-корреспондент испытывает к маме благодарность. И порадовался бы и нашу семью. Я знал характер отца.